Читаем На игле полностью

Мысль о копах всегда помогает взять себя в руки. В отношении наркотиков мы придерживаемся классических либеральных убеждений и яростно выступаем против вмешательства государства в любых формах в нашу частную жизнь.

— Верно, но всё же нам нужно отсюда сваливать. Как только мы свалим и унесём отсюда всё ширево, Лесли сможет вызвать врачей и полицию, — поддерживаю я Мэтти.

— Ну… может, нам всё же стоит остаться с Лес, типа. Ну, мы же её дружбаны и всё такое. Прикинь? — встревает Кочерыжка.

Подобная солидарность выглядит несколько нереально при сложившихся обстоятельствах. У Мэтти вновь начинает трястись голова. Он только что отсидел шесть месяцев в Саутоне. Если он снова попадет туда, то мало ему не покажется. А на улице и вправду было полно свиней. По крайней мере нам так казалось. Яркие образы, нарисованные Кайфоломом, произвели на меня гораздо больше впечатления, чем призывы Кочерыжки к сплоченности. К тому же не могло быть и речи, чтобы смыть все наши запасы ширева в унитаз. Я предпочел бы сесть в тюрьму,

— Я так это понимаю, чуваки, — говорит Мэтти, — это же ребенок Лесли, прикинь? Может быть, если бы она за ним лучше смотрела, он бы и не умер. Мы-то тут при чем?

Кайфолом начинает потихоньку пыхтеть.

— Мне неприятно это говорить, но Мэтти прав, — говорю я.

Меня ломает уже всерьёз. Всё, что я хочу, — это вмазаться и закочумать.

Но Кайфолом колеблется. Это не совсем в порядке вешей. Как правило, этот говнюк выкрикивает приказы направо и налево независимо от того, слушает ли его кто-нибудь или нет.

Кочерыжка говорит:

— Мы не можем, типа, оставить Лес одну с таким головняком, типа, ну, блядь, всё ясно же, прикинь? Ну, вы, типа, поняли?

Я смотрю на Кайфолома.

— От кого у неё ребенок? — спрашиваю я.

Кайфолом молчит.

— От Джимми Макгилвари, — говорит Мэтти.

— Вот уж хуй, — говорит Кайфолом с презрительной ухмылкой.

— А ты тут чего изображаешь из себя святую невинность? — обращается ко мне Мэтти.

— Я? Ты спятил? Не неси хуйни! — откликаюсь я, и вправду изумленный гнусными намеками этого козла.

— Но ты же с ней спал, Рента. На вечеринке у Бобби Салливана.

— Нет, чувак, я никогда не спал с Лесли.

Я говорю им чистую правду, но тут же понимаю, что в этом и состоит моя ошибка. В определённых кругах люди всегда считают, что твои слова надо понимать с точностью до наоборот, особенно если речь идёт о сексе.

— Почему же тогда ты оказался с ней в одной постели тогда утром у Салливана?

— Я отрубился наглухо, чувак. Ничего не соображал. Мне бы тогда и дверной порог за подушку сошёл. Да я уж и не вспомню, когда последний раз трахался.

Моё объяснение звучит для них убедительно. Они знают, как давно и плотно я сижу и что это означает в смысле сексуальных перспектив.

— Ну, типа… э-э-э… кто-то говорил, что это… э-э-э… типа, от Сикера… — выдвигает гипотезу Кочерыжка.

— Это не от Сикера… — Кайфолом отрицательно мотает головой.

Он кладёт свою руку на холодную щеку мертвой маленькой девочки. Слёзы выступают у него в глазах. Я тоже готов расплакаться. У меня в груди комок. Хотя бы эта тайна раскрылась. Личико крохотной Луны очевиднейшим образом похоже на лицо Лоримера Уиль-ямсона.

Затем Кайфолом закатывает рукав своей куртки и показывает на воспалённые следы уколов:

— Никогда больше не притронусь к этому говну. С этого дня завязываю. — На его лице появляется то самое порнографическое выражение, которое он использует, когда хочет, чтобы ему дали денег или легли с ним в койку. Я почти верю ему.

Мэтт смотрит на Кайфолома:

— Тормозни, Ломми. Зачем спешить с выводами? Какая связь между ребенком и ширевом? И Лесли тоже не виновата. Только псих может такое подумать. Она была хорошей матерью. Она любила девочку. Никто не виноват. Внезапная смерть, и все такое. С грудничками случается, я слышал.

— Да, типа, и я слышал… ну, в общем, понятно, да? — присоединился Кочерыжка.

Я почувствовал прилив любви к ним всем — к Мэтти, Кочерыжке, Кайфолому и Лесли. Я хотел сказать им что-то очень нежное, но все, что я смог из себя выдавить, это:

— Пойду сварю раствор.

Все посмотрели на меня как-то косо, но я пожал плечами, сказал:

— А что тут ещё сделаешь? — и направился в гостиную.

Боже мой, там же Лесли! А что я могу ей сказать в такой ситуации? В таких ситуациях толк от меня никакой. Даже меньше, чем никакой — толк от меня измеряется отрицательной величиной. Лесли лежит как мертвая. Я думаю, что, наверное, стоит подойти к ней, утешить, обнять, но у меня болят и трещат все кости. Я просто не могу заставить себя ни к кому прикоснуться. Вместо этого я бормочу:

— Ужасно жаль, Лес… впрочем, никто не виноват… Внезапная смерть и все такое… маленькая Луна… хорошая девочка была, славная… охуенно жаль… такой облом, чувиха, вот что я тебе скажу…

Лесли поднимает голову и смотрит на меня. Её худое бледное лицо выглядит словно череп, завернутый в полупрозрачный целлофан, глаза красны, словно мясо, вокруг — сплошные черные круги.

— Ты варить пошёл? Мне нужно вмазаться, Марк. Мне так нужно вмазаться. Давай, Марк, вари скорее…