Читаем На дорогах Европы полностью

…Но les faubouriens Антония и Марсо[3], но лионский Croix rousse[4], но gamin[5] и voyou[6] — вот истинные надежды истории и человечества. Коммунизма бояться нечего, он же неотвратим, это будет истинная ликвидация старого общества и введение во владение нового…»

И еще: «веры в торжество революции я не имею, но она может восторжествовать, особенно при помощи этого элисейского шута…»

Тогда в письме Герцена речь шла о «хозяине» Елисейского дворца президенте Луи Наполеоне Бонапарте, будущем императоре Наполеоне III. Тогда…

«… Победа реакции вызовет через поколение такой отпор и такой разгром, о каком мы и не мечтали…»

А еще ранее (1848 г.):

«Будущность Франции —…блузник, столяр, плотник, каменоделец, потому что единственное сословие во Франции, которое доработалось до некоторой ширины политических идей, которое вышло вон из замкнутого круга понятий… это люди, до которых коснулось влияние будущего… Что за мощный парод, который, несмотря на то, что просвещение не для него, что воспитание не для него, несмотря на то, что угнетен работой и думой о куске хлеба, силой выстраданной мысли до того обошел буржуазию, что она не в состоянии его понимать, что она со страхом и ненавистью предчувствует неясное, но грозное пророчество своей гибели — в этом юном бойце с заскорузлыми от работы руками…»

Когда это написано? В тысяча восемьсот сорок восьмом году, до Парижской коммуны или в тысяча девятьсот сорок восьмом году, когда начался решительный пересмотр традиций Сопротивления и было составлено новое правительство, без коммунистов, или в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, после алжирского путча?..

А замечательный образ юноши, водрузившего знамя на баррикаде и запевшего «тихим, печально-торжественным голосом «Марсельезу»; все работающие запели, и хор этой великой песни, раздавшейся из-за баррикад, захватывал душу…»

…Днем мы проехали по всему побережью — от Ниццы до Ментоны… Мы были в казино Монте-Карло. В роскошном чопорном зале для миллионеров, где ставки от миллиона франков и выше, вокруг зеленых столов сидели игроки высшего калибра и холодно следили за шариком рулетки, стремившимся к цифре, означающей для них новые миллионы или разорение.

Сидели молча, почти бесстрастно. Только в глубине глаз зажигался и гаснул огонек беспокойства и алчности.

Сидели старухи со старомодными ридикюлями и молодящиеся дамы, сверкающие ожерельями, и лощеные джентльмены с двойными подбородками, и развлекающиеся беззаботные американцы в мешковатых костюмах, и тучные самодовольные федеральные немцы.

Так было и сто лет назад, во времена Герцена.

А в соседнем, «бедняцком», более людном и более шумном зале можно было ставить двадцать, десять, даже пять франков.

Но с какими сомнениями, переживаниями, дрожью пальцев вынимались эти пять франков из сумочек и портмоне. Как горели глаза, прикованные к скользящему шарику!.. Делайте вашу игру!.. Игра сделана!..

И тучный усатый крупье собирает лопаточками фишки. И опять надо решать — поставить ли еще пять франков… Может быть, последние. И опять делать какие-то сложные расчеты и ставить не на 13 или 14, а на границу трех цифр… Меньше выигрыш, но больше шансов.

…А в самом первом зале больше всего народа. Там нет ни карт, ни рулетки. Там можно бросить в щель автомата только один франк, а выиграть пять и десять. А можно пробросать и пять и десять франков и не выиграть ничего. Счастье. Слепое счастье. Как трудно угнаться за ним…

Рядом со входом в казино, неподалеку от парка «Самоубийц», — продажа и покупка драгоценных камней баснословной цены.

За углом, остерегаясь полицейских, старик с пустыми глазами просит «одолжить» ему один франк… Последний франк-на счастье.

Какая страшная и пустая жизнь в этом княжестве Монако, над ослепительным, сверкающим серебряно-голубым морем, где развеваются белые паруса яхт владетельного князя Гримальди и миллионера Онассиса. Dolce vita… Сладкая жизнь…

По дороге из Монако, прямо над морем, — опять немецкий дот с хмурыми щелями амбразур, с перечеркнутой мелом свастикой и надписью: «Никогда больше!..»

…Вечером в Ницце мы поднялись на холм, где в большом парке расположено старое кладбище, где в «русском секторе» покоится прах Александра Герцена.

«…Фантастический сад, — писал Арагон в одной из своих статей, — где покоится Александр Герцен — великое русское сердце, человек, который всей своей жизнью приближал сегодняшний день своей родины».

Парк был пустынным. Только какой-то немолодой француз безуспешно разыскивал могилу Шатобриана.

Но вот наконец прямо перед нами вырастает издавна знакомый по репродукциям памятник.

Он стоит высоко на холме, Александр Герцен, в длинном своем старомодном сюртуке. Над Ниццей, над Английской набережной, над Средиземным морем. Невысокий, даже чересчур приземистый, широкоплечий. Почти в такой же позе, что и у нас в саду института, на Тверском бульваре, у дома, где он родился. Только руки сложены на груди. Он стоит в старинном парке на французской земле, а глаза его устремлены к востоку, к России, к Родине.

Большая бронзовая плита: