— Нет, — прошептала она и положила руку на мою грудь, как раз там, где я и представил рану. — Нет, нет, нет и нет. Это невыносимо понимать, что уже ничего не исправить. Что уже никогда не будет как раньше. Что эти листья облетят. Кровь впитается в землю. Настанет завтра. Но его там уже не будет. Никогда уже не будет. Что эти губы не разомкнуться, чтобы её поцеловать. Эти руки никогда не сожмут её в своих объятиях. Он больше не улыбнётся, не откроет глаза, не вздохнёт. И никогда не назовёт своей женой. Никогда не родятся их дети. Никогда не исполнятся мечты. Никогда, — её голос сорвался. Я неверной рукой коснулся её лица и почувствовал побежавшие по щекам слёзы. — Нет ничего страшнее этого слова. И этого момента, после которого у них уже ничего не будет.

Это было сильнее меня. Я прижал её к себе. Целомудренно, за плечи. Одной, потом двумя руками. Потом выдохнул в макушку. И прижался к волосам губами.

— Не плачь, — прошептал я. — А то мне кажется ты плачешь обо мне.

Она положила голову мне на грудь. И словно зажала рану.

— Тебя я бы спасла. Отвоевала. Отмолила. Отогрела. Душу бы продала, но спасла. Если бы это была моя книга. Но знаешь, за что я люблю твои?

— За безысходность? — выдавил я улыбку, едва справляясь с дыханием, едва сдерживая дрожь.

— Да, сьер Лео. Как ни странно, но именно за это. За «да» или «нет» и никаких «может быть», «не уверен», «не знаю». Я бы вечно сомневалась.

— Как честный человек после таких признаний я, конечно, обязан на тебе жениться, — боясь её смутить, спугнуть, разрушить эту хрустальную чистоту, я постарался перевести всё в шутку. — Но думаю, можно остановиться на том, чтобы перейти на «ты».

— А поцеловать? — улыбнулась она, ничуть не смутившись.

— Пять сек, — нащупал я её подбородок, приподнял голову и запечатлел смачный невинный поцелуй на мокрой щеке. — А теперь работать?

И где-то в этот момент или чуть позже, когда приехал чёртов Анисьев, с каким-то запоздалым отчаянием я понял, что обнимал не её. Что я думаю не о Софи. Что я проклятый идиот, задуривший девушке мозги своими рефлексиями, книгами и похотливым эгоизмом.

Но она не Анна ди Тру, а я не Бессарион. И хуже всего, что она не Цапелька.

— Герман, найди мне на сегодня бабу, — выслушав агента, холодно и мрачно попросил я.

— Что, яйца болят? — усмехнулся он. — Да не вопрос. У меня даже есть одна на примете, такая… худенькая тёмненькая с чёлочкой.

Я кивнул. Он всё отлично понял и без пояснений.

— А что жена Агранского?

Герман нервно кашлянул.

— Денег дал. Квартиру снял. А на развод он подал сам. Ей осталось только подписать…

Глава 39. Герман

И ведь ни единой буквой не соврал: дал, снял, развод.

Герману Анисьеву последние дни так везло, что он даже не удивился, не охнул, когда сердобольная Зинаида попросила его подбросить Софью до «города». А он всё думал, как же подступиться к этой вертихвостке. Но тут уж судьба, раз она сама прыгнула в его машину. Зину обижать не захотела. Да и Данилов с сигарой в зубах вышел её провожать и молчаливо одобрил.

Давненько я не видел, чтобы он курил. Последний раз, кажется, когда Ксения ушла. Или, когда её первая книга вышла? Ну сейчас тоже не грех, без глаз остаться — жопа ещё та.

Или это из-за девчонки?

Но Анисьев и думать об этом не стал. Если она не заартачится, будет ему и девчонка. Не сегодня, конечно. Сегодня он ему вызовет ту, что намедни-с удовлетворяла его нескромные потребности. И не понравилась. Без огонька шлюшка. И на девчонку совсем не похожа.

Он покосился на усердно смотрящую в боковое стекло Софью. Эта с огоньком. И грудь как надо. Вон как упруго подпрыгивает на ухабах. Он даже намеренно не стал объезжать пару размытых дождями ям. Плотоядно облизнулся на округлости под тонкой тканью футболки. Поёрзал, чувствуя, как неудобно упёрся в шов брюк баловник. Его бабья радость, сунька, ласкун, щекотун. К своему скромному в длину, но толстенькому пенису он любил обращаться ласково. И одалисок этих потрёпанных заставлял.

Но к слову о везении. О просто нереальном, фантастическом везении. Кто бы мог подумать, что женой, настоящей женой Агранского окажется одна из них. Его старая знакомая Анна… Вот её он ценил за неуёмную фантазию. Даже скучал, когда она вдруг пропала, эта Анна ЗасосоСемЯнович, как он её называл… и не только за надутую грудь.

Он даже сейчас хохотнул вслух, вспомнив эту самую большую свою удачу.

И денег он ей действительно дал, но за то, чтобы она рассказала каким образом Вадичка Агранский впух в такой «неравный» брак.

А квартирку снял, чтобы после кафешечки средней руки эту мандавошку оттрахать там как следует, да оставить пожить, пока со своим муженьком не разберётся. Всё как завещал Великий Писатель. Ну, почти как. Потом в эту квартирку он рассчитывал переселить вот эту зыркающую на него недобро из-под чёлки мадаму: так сказать, подменить младенца. Да Данилову её и сосватать. К тому времени она уж будет у Германа на крючке, не посмеет отказать. Да она, может, и сама не против ножки-то писателю раздвинуть, но весь цимус в том, что преподнесёт её Данилову на блюдечке друг Анисьев.