Читаем Mysterium Coniunctionis полностью

67 Приведенное здесь толкование этой таинственной надписи нужно считать тем, чем оно на самом деле является: памятником алхимическому образу мышления, который в данном случае проявился больше, чем на то давала основание сама эпитафия. Но мы должны проявить осторожность, ибо возможны и другие весьма многочисленные объяснения, да они, собственно, и имеются в наличии[420]. Прежде всего, мы должны задуматься над подлинностью памятника и его происхождением. Ни один из вышеупомянутых авторов саму надпись своими глазами не видел. Ко времени Мальвазия, к 1683 г., сохранились только две ее оригинальные копии — одна в Болонье, другая — в Милане. Болонская надпись заканчивается словами "cuiposuerit". В миланской надписи есть фраза "Hocestsepulcrum" и т. д., а к выражению "Scitetnescit" из болонского варианта прибавлено слово "quid". Кроме того, в начале миланской надписи стоит непонятная аббревиатура "A.M.P.P.D." вместо D.M. (Diis Manibus) в начале болонского варианта. Мальвазий утверждает, что памятник был разрушен [421], но он приводит слова свидетелей, утверждавших, что они видели надпись и скопировали ее. В особенности это относится к Иоанну Туррию из Брюгге, который в 1567 г. написал письмо Ричарду Биту (Ричарду Уайту Бэсингстокскому), в котором говорил, что "читал эпитафию своими собственными глазами" в Болонье, "на вилле Марка Антония де ля Вольты", "у первого дорожного камня при выезде из Порта Мачарелла". Эпитафия, по словам свидетеля и комментатора Иоанна Каспария Гевартия, была встроена в стену, соединяющую виллу с церковью. Нескольку древних букв были "стерты временем и изъедены какой-то ржавчиной", что, по его мнению, являлось свидетельством древности эпитафии[422]. Мальвазий дал себе труд Доказать ее подлинность с помощью других многочисленных римский эпитафий[423] и развил следующую теорию:

68 Мальвазий называет Agatho "большим мастером разных наук"[425]; он дажен сравнивает его, как "выдающегося поклонника невероятно благоприятного числа Три"[426], с Гермесом Трисмегистом, и называет его "Трижды Величайшим" - намек на за ключительное предложение "Tabulasmaragdina"[427]. Делает он это потому, что надпись разделена на три части[428], что дает ему повод для длительных рассуждений. Здесь у него возникают трудности с четырьмя элементами и четырьмя качествами, и, как и все алхимики, он запутывается в своих попытках объяснить аксиому Марии[429]. Его идея о выкидыше также вполне естест венна для алхимика (не говоря уже о гностике)[430], ибо в "Тгасtatus Aristotelis"[431] мы читаем: "Этот змей нетерпелив и хочет смерти еще до рождения, и желает потерять плод, и жаждет выкидыша"[432]. Разумеется, здесь идет речь о змее Меркурия или о prima materia, которая, как утверждается в трактате[433], стремится побыс трее пройти через процесс трансформации и заставить расцвести скрытые в ней зерна света animamundi.

69 Из всех многочисленных толкований, данных различными комментаторами, я бы хотел привести одно, которое мне кажется достойным того, чтобы вытащить его из забвения. Эту точку зрения выразили два друга Мальвазия (см. п.127) и заключается она в том, что Lucius Agatho был реальной личностью, но Aelia была "выдуманной женщиной", а, возможно, и "злым гением" в образе женщины, или "неправедным духом", который, по мнению одного из них, "витает в воздухе", а по версии другого - обитает в земле и "заключен в дубе Юноны"; это - "лесная нимфа или дриада", которая, когда дуб был спилен или сожжен, была вынуждена искать другое место жительства и была найдена "будто бы мертвая, в этом саркофаге". Таким вот образом и получилось, что она была "воспета и запечатлена в истории любимым и любящим Agatho"[434].