Но, товарищи, все же в душах наиболее одаренных и чувствительных представителей русской современной культуры осталось, осталось, осталось-таки представление если не о чистом знании, не о подробной психотехнике, то о возможности, способности погружаться в некое самопродуцирующееся духовно-агрегатное состояние, открывающее возможности дальнейшего постепенно-кошачье-осторожного и ласково-овладевающего продвижения в этом направлении и построения индивидуальной методы погружения в это состояние (назовем его для ясности «частично-пальпативное откровение»). И эта метода, и эти частные, персональные методы в интенсивности их обживания, отлаживания, настороженного прислушивания, угадывания, обуревания, а иногда и панического бегства, по неизбежной предопределенности жестких законов обитания в магическом пространстве, оказываются типологически сходными с разработанной и детализированной практикой наших умудренных предшественников.

Так что же может художник? — а он может многое: может догадываться, может обнаруживать, может хотеть, может волить, может терпеть и предусмысливать! В тех пределах, где вообще что-то может культура и сознание, он может практически все и даже чуть-чуть больше, но не больше этого чуть-чуть, так как за ним начинается другое, и сразу все неподвластное культуре. Так вот это вот чуть-чуть и есть то самое! Художник, товарищи, может в собственном образе ли, в образе ли своего артистического поведения, в жесте ли каком, в некой ли прекрасной организации пространства и времени, в метафоре ли их, посредством ли специально выбранных или сотворенных материальных объектов явить значимые и закрепленно-обозначимые черты подобных состояний!

Да.

Вот.

Как, скажем, прочтение русского народного распевания:

А сейчас на примере и в пределах небольшого текста я хочу показать вам богатые возможности русского языка в овладении подобного рода феноменами. Сие есть некое подобие заклинательно-мантрической и глоссолальной техники погружения индивидуума и целых коллективов в такое состояние, следствием которого <нрзб> осознании и неустанно-энергетически направленных усилий, <как лич>ностных, так и коллективных, может открыться путь постижения, который уже, собственно, не есть область артистических усилий, но мистических и религиозных, и посему и есть тема наших сегодняшних разговоров.

Все, что удалось установить!

Конец 1980-х

Что может понять бедный иноземный читатель в этих русских (теперь уже и не русских, хотя, конечно, бывших русских все-таки) стихах? Самое большое, что он может понять в них (или не понять), — это то, что обычно и может понять (или не понять) тривиальный западный читатель стихов, — он поймет, что это будто стихи.

Русский же читатель — совсем иное. Он знает, что дело вовсе не в этом. Он знает, что стихи — это только маскировка, прикрытие истинного занятия истинного российского поэта. Какого, правда, занятия точно — ему неведомо. Ведомо только, что что-то там есть. Ведомо только, что поэт на Руси — не поэт, в смысле, не только поэт, в смысле даже, что только не поэт, хотя, конечно, иногда и поэт тоже. Но в основном он является носителем сокровенного знания, поскольку является членом невидимой, неведомой, неопознаваемой, но всем известно, что тайной организации, сообщества. По слухам, сообщество это возникло в еще незапамятные древние времена, в дохристианской, но уже высококультурной Руси. В отличие от господствовавшего тогда и потом в течение длительного времени принципа прямого или косвенного наследования, членство в этом обществе всегда было сугубо личное, избранническое. Говорят, что за младенцем со дня его рождения (по каким-то данным, скорее всего, по астрологическим предсказаниям) ведут пристальное наблюдение, и ему уже никуда не деться от этой миссии. Знать ему, ребенку или уже взрослому, об этом дают обычно во сне — он просыпается однажды и уже знает, что принят. Со стороны же все выглядит просто: пишет человек стихи. А на самом деле он тайнописец. Да, собственно, у нас никого на этот счет уже давно и обмануть невозможно. Только самые дикие принимают эти стихи за стихи, а все уже давно знают, что поэты — это не поэты. Это они просто называются поэтами. И читать их писания надо соответствующим образом, которому у нас уже все сызмальства обучены.