Но именно попытки актуализации и через то дискредитации «чистой телесности» продвигают к умным очам нашего внутреннего зрения проблему — как актуальную и еще незапятнанную — фантомной телесности. Она известна по феномену фантомных болей. Если спроецировать модель тела как структурированный и иерархизированный комплекс фантомных болей (в своей сложностроенности могущий, уж и не знаю, каким там технически-магическим способом, на своих тончайших окончаниях абсорбировать, в случае необходимости, материально-телесные частицы — представим себе подобный голливудский сюжет, в ряду других, являющихся единственной мощной ареной проигрывания коммунальных интуиций новой антропологичности и за-антропологичности), мы будем иметь феномен для манипуляций и пространство для реализаций будущих квазихудожественных экстрем. Технологию и методы овладения этим мы не рассматриваем как нам не принадлежащие и нами не охватываемые. Кстати, в пределах этой модели гораздо важнее и разрешимее проблема эсхатологии и воскрешения с их неизменным перепутыванием по ходу трансформации и утилизации материально-природных ресурсов нашей плоти. То есть когда по воскрешении приходим и говорим: «Отдай, это был мой нос!» — «Ну и что, а теперь это мое ухо!» — «А как же мне быть?» — «А вот как я без левой пятки. Я же не пристаю по поводу ее к тому, безглазому».

Ну да ладно.

Нынче с выдвижением на первый план основных экстрем преодоления культурно-стагнирующей ситуации (так, во всяком случае, представляется всему контингенту современных радикальных художников и мыслителей) — конец авангардистской идеи, конец социальных утопий, конец просвещенческого типа культуры — виртуализации и новоантропологических экспериментов, в продолжение ряда хэппенинг — перформанс — акция появляется и новый квазижанр — проект. В его границах все остальное представляется просто частным и необязательным случаем-артикуляцией. Проектом сейчас стали называть практически все. Частота и необязательность этого называния симптоматичны, отражая основную интуицию, ощущение пока еще полностью не проявившейся массы. В России с ее склонностью к магическим называниям и призываниям это наиболее явно. Как раньше все обзывалось либо абстракционизмом, либо перформансом, либо концептуализмом (в общем все, за пределами явного и артикулированного), ныне называется проектом.

Проект является, пожалуй, наиболее адекватной проекцией (или транспонированием) на мерность тела современной культурно-художественной деятельности феномена фантомной телесности. С чисто жанровой точки зрения его можно отчасти уподобить разросшейся акции, где именно важна временная протяженность с необязательным наполнением драматургией разведенности акта и его описания.

Проявляясь в абсорбирующих точках (весьма различных по качеству, материальности, сути, объему и реализации, от перформанса до обычной конвенциональной живописи, рисунка, стихов и пр.) на достаточно протяженном временном отрезке, считываясь просто по траектории движения, направленного практически в бесконечность и обрываемого механически пределами реальной жизни, проект в идеале является проектом длиной в жизнь, длиной в вечную жизнь, хотя, конечно, зачастую осуществляется в виде более срочных проектов. Причем каждая точка при соответствующей фокусировке может быть развернута в самостоятельный объект-симулякр, либо в отдельный проект, порождающий иную траекторию и сам уже вступающий с предыдущим, соседними и последующими проектами в сложные отношения. Сюжетно же образное наполнение проекта, как правило, есть явление неких общих имиджей-статусов, персонажных социально-культурных ролей, типа: Поэт, Художник, Дикарь, Дитя, Человек на пределе антропологического, Человек в пределах антропологического, Человек за пределами антропологического и прочее, и их переплетения, их борьба, их умирание.

Ну в общем подобно как у Хлебникова, правда, не помню точно, но вроде бы так:

Это странное слово — перформанс, и кое-что еще

1990-е