Он подошел к водительской дверце бирюзовой машины и заглянул в салон. Он оставался там несколько минут. Я бросила на маму вопросительный взгляд, и она в ответ лишь пожала плечами, но я заметила, что хмурые борозды вернулись на ее лоб.

Полицейский наконец закрыл водительскую дверь, потом обошел машину и встал, положа одну руку на пояс, а другой почесывая у виска.

– Странно, – озадаченно произнес он с еле заметной улыбкой.

– Что такое, офицер? – Мамин голос прозвучал уже не так убедительно, как прежде. На ее лице появилась какая-то растерянность.

– Ну, она припаркована так аккуратно. – Он наконец отыскал то, что могло заинтересовать его в этом скучном поручении. – Я хочу сказать, ведь у него был сердечный приступ, но ему удалось припарковать машину идеально, четко позади вашей. И не только это, он поставил ее на нейтралку, не забыл про ручник, заглушил двигатель и положил ключи в карман – и это при том, что испытывал страшную боль. Просто поразительно!

Он просиял и взглянул на маму, но она, казалось, совсем не знала, как реагировать; ей с трудом удавалось выдерживать этот ясный взгляд голубых глаз.

– Сила привычки, я так думаю, – сухо произнесла она.

– Должно быть, – рассмеялся он, засовывая большой палец в карман брюк, – должно быть. Но это невероятно, вы согласны?

– Да, – с явной неохотой мама заставила себя согласиться с ним, – трудно поверить.

Полицейский еще какое-то время таращился на машину с откровенным изумлением, потом тряхнул головой и со словами «С чем только не приходится сталкиваться на этой работе» развернулся и направился к патрульному автомобилю.

– Мы пришлем кого-нибудь сегодня вечером, чтобы ее отогнали, – бросил он через плечо. – Вряд ли вам захочется, чтобы она неделями перегораживала вам выезд!

Он включил зажигание и, шутливо отсалютовав нам, уехал.

45

На следующий день, в воскресенье, мы с мамой проспали. Мы нарушили заведенный распорядок и побаловали себя роскошным завтраком – яйца с беконом, грибами и помидорами. Мы завтракали за кухонным столом, просматривая многочисленные приложения к воскресным газетам.

Мама помолодела лет на десять; усталость, жуткое напряжение вчерашнего утра бесследно исчезли с ее лица.

– Хорошо спала? – спросила я.

Она широко улыбнулась:

– Очень хорошо, спасибо, Шелли, действительно очень хорошо. Как младенец.

Я тоже улыбнулась. Мама снова могла спать. Это было добрым знаком.

Тот день обладал какой-то особой, волшебной магией, как Рождество. После всего, что случилось накануне, после всего, что нам пришлось пережить, начиная с рассвета одиннадцатого апреля, после тошнотворных «американских гонок», в которые превратилась наша жизнь, пришло великое облегчение.

Я была на вершине блаженства. Я ощущала себя выжившей жертвой кораблекрушения, которой, после долгих недель дрейфа в открытом море в хлипкой шлюпке, среди волн размером с дом, удалось спастись, и я вдруг оказалась у пылающего костра, завернутая в одеяла, со стаканом горячего питья. Я воспринимала как чудо каждую мелочь повседневного мира – все, что раньше казалось обыденным и не достойным внимания: с восхищением смотрела, как грибная шляпка молока медленно прорастает в темных глубинах кофе в моей чашке и пылинки кружат в луче света, напоминая вращение небесных тел во Вселенной; я с интересом разглядывала крохотные пурпурные сосудики на опущенных веках мамы, пока она читала газету; вслушивалась в отдаленный колокольный перезвон, сливающийся в кристально-чистую мелодию из идиллического прошлого. Я смаковала все это, я любила все в этом мире только за то, что оно было.

Мы переоделись только ближе к одиннадцати, но даже и потом снова уселись за кухонный стол и продолжили чтение газет за очередным кофейником свежего кофе.

Мы почти не говорили о вчерашних событиях, но то и дело кому-то из нас приходили в голову мысли, и тогда мы вновь возвращались к этой теме.

– Как ты думаешь, шантажист говорил правду? – спросила я. – Ну, насчет того, что ни с кем не делился своими догадками о нашей причастности к убийству Пола Ханнигана?

Мама задумалась.

– Да, думаю, что да. В конце концов, он ведь сказал нам правду о своей болезни.

– А то, что у Пола Ханнигана нет близких родственников, которые могли бы разыскивать его?

– Трудно сказать. Во всяком случае, он говорил это со слов самого Ханнигана. Но интуиция мне подсказывает, что теперь все кончено. Я действительно в это верю.

Чуть позже мама воскликнула:

– Представь, если бы я убила его, Шелли! Нам бы опять пришлось избавляться от трупа, да еще от этой чертовой машины. Ты только представь!

Я покачала головой, в шоке от мысли, насколько близки мы были к тому, чтобы снова войти в эту пещеру ужасов. Что бы мы стали делать с трупом толстяка? Закопали в саду? Вырыли бы яму в огороде? А что с машиной? Опять бросать ее где-нибудь со всеми вытекающими последствиями или столкнуть в одну из тех шахт в национальном парке, как я предлагала? Было невыносимо думать об этом…

– Слава богу, что ты такая неловкая, – пошутила я, но мама, вопреки моим ожиданиям, не рассмеялась.