Но чем дольше длилось ее задумчивое молчание, тем очевиднее было то, что она не скажет ничего подобного. Она не собиралась жертвовать собой ради меня. Казалось, она уже приняла решение: какие бы испытания ни выпали на нашу долю, нам предстояло пройти через них вместе.

– Ты действительно серьезно настроена, мама? – прохрипела я вдруг осевшим голосом.

Мама не смотрела на меня. Она потянулась к пистолету и осторожно – словно он мог ее укусить – повернула дуло кончиком пальца, обдумывая мой вопрос. Когда она убрала руку и снова взглянула на меня, пистолет был нацелен в сторону двери. Туда, откуда должен был появиться шантажист.

– Если он пойдет в полицию, для нас это будет конец, – тусклым голосом произнесла она.

Мы снова погрузились в неуютное, тревожное молчание. Как же все это некстати! Я планировала посвятить этот день глобальному потеплению, текстам по французскому, Версальскому договору. Я не могла вот так сразу переключиться на решение проблемы, которую подкинула реальная жизнь. У меня просто не было сил, чтобы покорить эту вершину. Только не сегодня, не сейчас, для меня это слишком. Я хотела вернуться к четким и решаемым задачам, которые ставились в моих учебниках.

– Но убить его? По-настоящему убить его, мама?

– Это цугцванг, – горько улыбнулась она.

– Что такое цуг…? – Я даже не запомнила слово целиком.

– Цугцванг. Это из шахмат. Положение, в котором каждый твой следующий ход оказывается невыгодным для тебя.

Я задумалась. Она была абсолютно права. Что бы мы ни решили – сдаться полиции, отдать деньги шантажисту или убить его, – мы были обречены на страдания. Все варианты были одинаково плохи. Но мы должны были что-то делать. Ход был наш.

– Мы уже по уши увязли, Шелли, – сказала мама. – Мы слишком далеко зашли, и обратного пути нет. Сдаться – это так же страшно, как (она явно не хотела произносить слово «убить»)… идти вперед.

Мы уже по уши увязли. Ее слова напомнили мне кое-что другое. Цитату из «Макбета», которую я выучила на днях. Я попыталась вспомнить, как она звучит:

Стоило мне вспомнить, в каком контексте звучат эти слова, как я расстроилась еще больше. Их произнес Макбет перед тем, как отдать приказ об убийстве жены и ребенка Макдуфа. Перед тем, как совершить свое худшее злодеяние.

– Ты бы пошла к себе, оделась, – сказала мама, нежно тронув меня за локоть. – Он может явиться в любую минуту.

– Хорошо, – вздохнула я, – но, когда я спущусь, мы снова все тщательно обсудим. На горячую голову такие дела не делаются, мы должны еще раз все обдумать, обговорить. Может, это вовсе не цугцванг. Может, есть еще какие-то варианты, до которых мы пока не додумались.

Я отодвинула стул и привстала, когда вдруг услышала шум за окном.

Я оцепенела. Мама уже порывалась спросить меня, что случилось, но я резким движением зажала ей рот рукой. Она все поняла и повернула голову, прислушиваясь; тонкие жилы на ее шее натянулись как струны. «Он не может прийти сейчас, – думала я, – это совершенно невозможно! Мы еще не готовы к встрече с ним! Я не одета! Мы не решили, что будем делать! Прошу тебя, Господи, пусть все это окажется сном!»

Но хруст гравия, скрип неисправных тормозов, затрудненное дыхание изношенного двигателя – все это не было игрой моего воображения. К дому действительно подъехала машина.

Мама тоже это услышала, и ее глаза расширились от страха – нездоровая желтая склера, исписанная красным граффити лопнувших капилляров.

– Это он! – прошептала она, и ее шепот прозвучал громче крика. – Он уже здесь!

37

– Что будем ДЕЛАТЬ, мама? – вскрикнула я, но она уже была на ногах.

Схватив со стола пистолет, она поспешно спрятала его в карман-кенгуру.

Она резко повернулась ко мне, приблизив свое лицо почти вплотную, и крепко взяла меня за запястье:

– Предоставь все мне, Шелли! Ничего не делай, ничего не говори! Я сама буду вести разговор!

Прибытие шантажиста преобразило ее. Она разом собралась, превратившись в сгусток энергии. От ее прежней усталости и апатии не осталось и следа. Она раздраженно откинула со лба прядь волос и решительным шагом прошла в гостиную. Я неуклюже поднялась со стула и покорно последовала за ней.

В столовой и гостиной было не так светло, как на кухне, солнце сюда заглядывало лишь после полудня. Камин, пианино, кресла и диван казались темными, монотонными, траурными; моим глазам не сразу удалось привыкнуть к полумраку. Мама стояла лицом к окну, и я различала лишь ее силуэт. Я вдруг почувствовала острую необходимость быть рядом с ней в момент надвигающейся опасности и направилась к ней робкой и неуверенной походкой малыша, который делает первые шаги.