Читаем Мыши полностью

Второй раз в жизни я смотрела на собственное отражение и не узнавала себя. Из зеркала в ванной на меня смотрело лицо дикаря – не шестнадцатилетней английской девочки из добропорядочной семьи, а примитивного дикаря. Его лицо было перемазано кровью жертвы, в глазах полыхал бешеный огонь схватки, в растрепанных волосах запеклась кровь. Это было шокирующее зрелище, и прошло какое-то время, прежде чем я смогла примириться с тем, что дикарь в зеркале – это я и есть.

Я потерла щеку пальцем, и высохшая кровь отслоилась хлопьями, оставляя на белом керамическом умывальнике следы ржавого порошка. Я осмотрела серые пятна на шее, два темных полумесяца по обеим сторонам дыхательного горла, оставленные пальцами грабителя, когда он пытался задушить меня. Горло до сих пор саднило, и, совершая глотательные движения, я ощущала неприятный ком, застрявший внутри. Мои глаза были налиты кровью, лишь редкие микроскопические крапинки белков просвечивали в этой красной пелене. Я вспомнила, что где-то читала, будто полиция может определить, что человека душили, по разрыву кровеносных сосудов в его глазах. Это как-то связано с недостатком кислорода в крови. Насколько близко я подошла к смерти? В голове стучало, и я чувствовала себя такой усталой, что готова была лечь здесь же, на полу ванной, и мигом заснуть.

Депрессия гигантской волной захлестнула меня и едва не сбила с ног. Какой кошмар! Какая катастрофа! И все по моей вине. Я сама, своими руками, превратила досадный, но весьма распространенный инцидент с домашней кражей в бедствие вселенского масштаба, шокирующее, сенсационное, достойное украсить броскими заголовками первые полосы газет.

По всей видимости, я безвозвратно и навеки разрушила свою жизнь и жизнь своей матери. Я понимала, что нам не удастся избежать наказания за то, что мы совершили. Никому не удается замести следы убийства, всегда найдется какая-то улика, слабое звено в цепочке. Рано или поздно полиция непременно находит убийцу. Так что нас обеих ждала тюрьма, печальный конец безрадостной жизни. И все потому, что меня подвела выдержка. Все потому, что я отказалась слушать маму. Ведь она говорила, что нужно сохранять спокойствие, просила меня не паниковать. Мама уверяла, что он не причинит нам вреда. Что на меня нашло? Почему я не послушалась? Я все испортила. От стыда и горечи мне хотелось провалиться сквозь землю.

И все же где-то глубоко, под покровом вины и самобичевания, крылось некое упрямое и непокорное чувство, призывающее не сдаваться. Точно так же в классической музыкальной пьесе сквозь печальное завывание скрипок и виолончелей прорывается бой барабана, ведущего свою партию – вызывающую и отважную, похожую на военный марш. Что это было? Ощущение незнакомое, грубое, независимое, непредсказуемо-тревожное, как поведение пьяницы на свадьбе?

Я оглядела свои налитые кровью глаза, синяки на шее. Он и в самом деле пытался убить меня – по каплям выдавить из меня жизнь, пока я лежала, беспомощная, на кухонном полу. Я помнила решимость и ненависть на его лице, помнила, как вдруг стало нечем дышать, словно во мне перекрыли какой-то клапан. И он бы сделал это, убил меня, а потом прошел бы в гостиную и сотворил такое же с мамой… но мы остановили его. Кот пробрался в мышиную норку, но на этот раз мыши убили кота.

Когда я снова посмотрела на себя в зеркало, то с удивлением увидела сверкнувшие в улыбке белые зубы. Я улыбалась во весь рот. И тогда я поняла, что это было за чувство, которому я никак не могла дать название: это было возбуждение.

Ночная сорочка, в пятнах засохшей крови, намертво прилипла к телу, и мне пришлось сдирать ее, как пластырь. Было так приятно стоять под горячим душем, ощущая, как мощные струи воды успокаивающе барабанят по голове. Со странным удовлетворением я любовалась бурлящим розоватым водоворотом, затягивающим кровь в сливное отверстие.

Существует ли какая-то мистическая связь между женщинами и кровью? – праздно думала я. Уже с двенадцати лет я привыкла к виду крови, смывая ее с себя, когда мыла руки, отстирывала одежду. Мальчикам было неведомо это ощущение. Может, кровь – это какая-то особая привилегия женщин? Не потому ли их так много среди больничного персонала? Я вспомнила тех, что ухаживали за мной в госпитале: им никогда не было плохо от вида крови, они никогда не отворачивались, не морщились, потому что кровь была им не страшна, она была старым другом.

Я взбила мыло в густую пену и с удовольствием натирала себя, наслаждаясь шумным хлюпаньем и вкусным ароматом. Мне хотелось отскрести свое тело до идеальной чистоты, выйти из душа с абсолютно новой кожей. Когда я смыла с себя мыло, то в зеркале сзади увидела отвратительный след от падения на нож. Прямо над ягодицами растекался черный синяк размером с кулак, обрамленный ярко-красным очагом воспаления.