Засветло распрягли и отпустили мамуков, сами найдут и дорогу обратную, и еду свою - кусты под снегом. Спуститься с гор можно было только пешмя, распираясь палками, а то и на верёвках - и спуститься надо было сейчас, сразу, до глухой тьмы.

Разобрали поклажу. Манилка вёл, пробивая собой глубокую колею, Мураш и четверо с ним, самые сильные, замыкали. Спускаясь, потели; шатались, осклизывались, падали - мокрые и горячие. Кто-то к середине спуска уж и вставать не хотел - тех били. Долго провозились с верёвочным спуском, но там и сам Манилка другим манером не прошёл бы - высок был обрыв. И спустились почти до конца, и даже ночь не помешала б делу, да только вот в самом конце молодой пешка-урус Котейка сплоховал: то ли палка такая непрочная попалась, то ли что - а сорвался он вдруг и молча, никто и не понял ничего, головой вперёд по проторе шагов десять пронёсся, зацепил троих - и прямо в комель кривой сосны пришёл. Ну, собрались. Котейка не дышал, голова сбилась набок, глаза изумлённо видели что-то совсем иное. А с зацепленным им десятским Лепом худо оказалось: правая нога повыше щиколоток хрустела и быстро надувалась, и что тут скажешь: отходил своё Леп надолго, как бы и не навсегда.

Мураш - и прочие рядом - посмотрел вверх. Склон нависал, как стена, пропадая в чёрном небе. Только что спустились оттуда, а уже не верилось.

Умные мамуки на полпути к дому…

Вдвоём нести по ровному - не дотащить живого: долго, замёрзнет. Значит, четверых отряжать. А наверх втащить - и шестерых мало.

Четверть сотни уйдёт, врага не повидав…

- Жалей меня, Мураш, - ясно сказал Леп. - Или давай, я себя сам пожалею…

Мураш молча сел рядом с ним, взял за руку. Твёрдая была рука…

- Да, - сказал он. - Прости, Леп.

- И ты меня прости… Моё жало только возьми. Потом себе оставь. Получится - жёнке вернёшь. Не получится - и то ладно.

- У тебя жива ещё?

- Жива… Крепкая жила, из горынычей.

- Помню её. А мои все…

- Знаю, Мураш. Передать им что?

- Скажешь, скоро свидимся. Пусть не скучают.

- Ладно…

Мураш принял жало Лепа, поворочал в ладони, привыкая. Рукоять была костяная, шершавая, ухватистая, клинок - трёхвершковый, трёхгранный, чуть изогнутый, с детский палец толщиной, на конце сплюснутый и отточенный, у основания загрублённый, чуть зернистый; древняя вещь.

- Ещё от прадедов, - подтвердил Леп. Он лёг поудобнее, повернул голову в сторону. - Да, чуть не забыл, - приподнялся. - Брательника моего встретишь, Миху, так передай: проклял его отец наш по-чёрному, пусть знает. Но сам не убивай.

- Постараюсь, - сказал Мураш.

Он приложил остриё жала к шее Лепа между напрягшимся щетинистым кадыком и утлом челюсти - и мгновенным движением снизу вверх воткнул клинок на все три вершка, не зацепив ни косточки. Леп даже не вздрогнул, только потянулся смертно и тут же обмяк. Одна капелька крови выглянула из звёздчатой ранки…

- Доброй охоты, Леп, - сказал Мураш. Встал. Оглядел своих. - Радёк, Креп, Барма - прикопайте ребят и догоняйте нас. Лёжка будет под склоном.

Костры - пусть не костры, а собойные очаки - распалили, грелись. Густой ельник скрывал всё.

Выбиваешь под ёлкой яму, ежели надо - сверху ещё следаками да лапами прикрываешь. Уже тепло. Свечечку поставить - совсем тепло. А собойный очак - это котелка такая с трубой насквозь, ещё и перегородкой пополам делённая, в трубе шишечки-палочки горячо горят, в котелке юшка да каша булькают, - с ним вообще хоть помовню устраивай. А и устраивали иной раз, бывало - но не сегоночь. Половина сотни вон спит уже, силы все кончились, половина с голодухи уснуть не может, кашку ременную ждут. По три ремня вяленой конины выдал Сирый на брата, а что там тот ремень? - уж давно плесень одна. С крупой не лучше. Ну да оно ладно, разживёмся-Закончил обег лёжки Мураш, в свою нору забрался. Манилка спал и посапывал, Барок сеч-ватаган оселком доводил хотел, наверное, чтоб волос на лету вдоль сёк, а девки обе очак облегли с двух сторон да варево заговаривали. И то правда: пахло как-то иначе.

Знал давно Мураш, выучил назубок, как правёж: не хлебать с голодухи да с усталости враз, а - малыми глоточками, с расстановкой. Знал-то знал, а тут не смог перестоять: в два проглота свою долю смёл, пот вытер - и как потонул.

Не слышал ничего.

5

…- А как же ты гельвский-то выучить сумела?

- Да так. Слово за слово. Он простой, гельвский. Это они с нашими речами мучаются. Даже средьземный - уж чего проще, правда? - и то знают еле-еле. Хотя опять же - зачем он им? Кому надо - те гельвский пусть учат…

- Я про другое, не про то. Тебе не… не противно было?

- Нет. Язык-то при чём? Мне и сейчас не противно было бы. А сами гельвы… они мне тогда нравились даже. Такие… необычные. Потом уже поняла, что сквозь людей смотрят. А поначалу думала - красиво, тонко, рьяно. Дура была. А потом вообще война началась. Мы ж еле выбрались тогда…

- А почему они нас за людей не считают?

- Наверное, им так проще. Ещё и войны не было, а уже пошло: уруки - чудовища, мясо сырое жрут, не моются, в шкурах ходят… ну и ещё чего хуже… На нас с сестрой специально глазеть приходили: когда же мы звериное нутро покажем?