Читаем My Maddie полностью

«Когда я наклонился, он смотрел на меня, но его дыхание изменилось. Оно было глубоким и медленным, но его глаза, темные глаза, как у меня, смотрели на меня. Его руки тянулись». Голова Флейма наклонилась в сторону, как будто он изучал больное маленькое тело своего брата. Он сказал: « Я не могу дотронуться до тебя. Я сделаю тебе больно ». Но он продолжал плакать. Лицо Флейма сморщилось от боли. «Он продолжал кричать, пока я не смог больше этого выносить. Я боролся с пламенем внутри… молился Богу, чтобы они не причинили ему вреда». Грудь Флейма сотрясалась от эмоций, нараставших в его голосе. Люди думали, что он не чувствует эмоций и не выражает их. Но все было наоборот. Он чувствовал так много, что порой это парализовывало его. Как в этот самый момент. «Мне пришлось держать его. Он был напуган и ранен… как и я». Флейм задыхался, пытаясь найти дыхание. Я плакала, глядя на него, впервые не зная, что делать. Я не знала, как привести его в чувство. Я должна была позволить ему обработать это воспоминание. Он должен был почувствовать это, чтобы потом поговорить со мной. Чтобы я могла снова успокоить его, вернуть его ко мне и к нашей новой жизни, далекой от этой боли и беспомощности.

«Я поднял его и прижал к себе». Флейм уставился на призрак младшего брата на руках. Я шагнул вперед, когда Флейм упал на колени, тяжесть переживания этого момента сделала его тело слабым и изнуренным. «Сейчас ему было не жарко, он был ледяным. Его глаза были странными — стеклянными. Но он продолжал смотреть на меня». Я уже слышал это свидетельство раньше. Тогда оно уничтожило меня, зная, что мужчина, которого я любил, перенес такую травму в столь юном возрасте. И бедный Исайя, потерявший свою мать, и его пренебрежительный отец, не оказывавший ему необходимую помощь. Но услышав это снова, мой живот округлился от нашего ребенка, я почувствовал это намного хуже. Я чувствовал это глубже в своем сердце, чем когда-либо прежде. Я смотрел на Флейма, лежащего на полу, переживающего свой кошмар. Мои колени ослабли от печали, которая охватила меня своей парализующей хваткой. Сев на холодный деревянный пол, я посмотрел на своего мужа новыми глазами. Никто никогда не должен был пройти через то, что пришлось пережить ему. Флейм был другим. Я знала это с первой встречи с ним. Все в клубе это понимали. Он видел мир не так, как все остальные. Он не понимал людей большую часть времени. Но вместо того, чтобы заботиться о нем и лелеять его таким, какой он есть, его оскорбляли и заставляли чувствовать себя недостойным.

Создан, чтобы чувствовать себя злым .

Флейм, мужчина, все еще жил с болью своего детства. Передо мной сейчас был Джосайя Кейд, маленький мальчик, сбитый с толку миром, страдающий от потери матери, подвергавшийся сексуальному насилию и причинявший боль снова и снова от отца, которого он не мог ненавидеть, но любил безоговорочно.

«Я начал качать его взад и вперед, как я видел, как это делает мама», — сказал Флейм, подражая движению. Затем мое сердце полностью разбилось, когда он начал петь. Я застыл на месте, когда Флейм пел самым надломленным, но нежным голосом: «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка». Он смотрел на то, что должно было быть его братом в его объятиях, и пел каждую строчку, нежно покачивая его тело взад и вперед. И вот тогда я понял. Несмотря на его парализующие страхи, убежденность Флейма в том, что он причинит вред нашему ребенку, была ложной. Видя его таким, поющим так сладко своему умирающему брату, я понял, что он будет любить нашего ребенка с такой силой, что у меня заболела грудь. Флейм был любовью. Этот израненный и татуированный человек мог бы быть лучшим отцом, если и только если бы он мог простить себя за преступление, которого он не совершал.

Мое зрение затуманилось, когда я слушал тихие интонации его голоса. Моя грудь сжалась от боли, когда я увидел, как он выглядел в тот момент. Он даже сидел на крыше заваленного люка в полу. Где он обычно резал и избавлялся от пламени, которое, как он думал, было в его крови. То же самое пламя поднялось снова. Личный Армагеддон Флейма, место, где его демоны собирались для битвы.

«Я не хочу причинять тебе боль», — прошептал Флейм, его голос смягчился, когда он имитировал разговор с младенцем. «Я услышал треск в его тощей маленькой груди, дребезжание. Но мама попросила меня присматривать за ним, защищать его. Моего младшего брата». Флейм перестал раскачиваться, и я приготовился к заключительной части этой реконструкции. «Я считал его дыхание. Раз… два… три… его дыхание замедлялось… четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… Руки Исайи опустились, его кожа была ледяной, но глаза все еще были открыты и смотрели на меня. Я ждал, когда он снова вздохнет… одиннадцать… и я ждал. Ничего не происходило. Я двигал руками». Флейм двигал. Осторожно, с предельной осторожностью, он двигал руками, словно пытаясь пошевелить спящего ребенка. «Двенадцать…»