Читаем Мы еще встретимся полностью

А через несколько дней после памятного разговора с матерью Нина, просматривая в «Ленинградской правде» список отличившихся в боях, узнала, что полковник Латуниц награжден орденом Красного Знамени. Она обрадовалась так, будто это прямо касалось ее, схватила газету, хотела побежать к матери, потом вдруг остановилась и подумала: «Зачем? Ей ведь все равно».

Однажды, это было уже в апреле, позвонил телефон. Незнакомый голос сказал, что полковник Латуниц просит свою дочь приехать в госпиталь.

Свидания с отцом Нина ожидала со странным двойственным чувством нетерпеливого трепетного ожидания и страха перед неизбежным.

Весной в городе не было фруктов, но в буфете театра, где играла Нинина мать, продавали апельсины, и Нина купила килограмм. Она склеила специальный пакет из кальки и уложила в него апельсины. Получилось очень удачно. Оранжевая кожура апельсинов аппетитно проглядывала через пакет.

В памятный день Нина пришла из школы раньше обычного. Она надела свое любимое шерстяное васильковое платье и вышла из дому за час до назначенного времени.

Стоял солнечный апрельский день. Под крышами домов повисли, словно хрустальные, сосульки.

Госпиталь находился на Мойке. Нина отправилась туда пешком. Она миновала мост и прошла мимо цирка, потом мимо чугунной решетки Русского музея. Стараясь подавить в себе волнение, Нина внимательно перечитала афиши у входа в Малый оперный театр, но ничего не запомнила.

Взглянув на часы, она оторвалась от афиш и ускорила шаг. Вскоре Нина свернула на канал, потом по талому снегу перебежала площадь и, выйдя на кривую набережную Зимней канавки, оказалась возле большого старого здания.

Нина толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь. В просторном вестибюле было тихо. Торопливо проходили люди в белых халатах, пахло так, как пахнет в больницах.

— Фамилия больного? — спросила, не подымая взгляда на Нину, строгая седая старушка регистраторша.

— Латуниц.

Впервые она назвала свою настоящую фамилию. Оставив книгу записей больных, регистраторша внимательно посмотрела на стоявшую перед ней девушку.

— Вот, — назидательно произнесла она, — наконец-то, а то к ним никто из родных не ходит. — И Нина покраснела, как будто ее уличили в чем-то дурном.

— Это что?

— Апельсины, — сказала Нина, крепко прижимая пакет к груди.

— Разденетесь в гардеробе. Вам дадут халат.

Потом длинным узким коридором сиделка повела Нину в глубь здания. По сторонам были стеклянные двери с матовыми стеклами, за дверьми, как солнце в тумане, мутно светились огни ламп. Было тихо.

Осторожно ступая, Нина шла за неторопливо шагавшей грузной сиделкой.

— Тут они, — сказала сиделка, остановившись около одной из дверей, и постучала.

— Пожалуйста, входите, — послышалось из палаты.

Сердце Нины упало.

— К вам пришли. — И, пропустив Нину и почему-то вздохнув, сиделка закрыла за ней дверь.

Нина оказалась в большой, освещенной мягким светом комнате. В ней стояли три койки, две из них были аккуратно застланы простынями. Посреди комнаты находился круглый стол. На столе лежали книги.

С третьей койки, отбросив газету, быстро встал высокий человек. Он был одет в светлую фланелевую пижаму, куртку застегнул только на нижние пуговицы. На груди белела рубашка. На перевязи, в ослепительных бинтах, покоилась правая рука.

Высокий человек направился к Нине и протянул ей левую руку.

— Ну, — сказал он, — здравствуй, дочка. — Той же здоровой рукой он легко подхватил стул и поставил его перед Ниной. Лицо его было суровым, обветренным.

Она узнала отца. Да, это был он: те же темные глаза, только не такие большие, как на карточке, и голова была бритой, да и был он гораздо старше, чем на той фотографии.

Молча Нина присела на стул.

А полковник Латуниц заходил большими шагами по комнате, здоровой рукой поглаживая себя по бритой голове. Он, видно, не знал, с чего начать разговор. А потом вдруг спросил:

— Ну, как учимся? В каком классе?

— В девятом, — сказала Нина и, вдруг заметив, что она до сих пор сидит с апельсинами в руках, растерянно улыбнулась. Улыбнулся и полковник. Теперь Нина видела, что лицо его было вовсе не суровым.

— Это вам… — Она положила пакет на стол.

— Ишь ты?.. «Вам»… Почему «вам»?

— Ну, тебе, — еле слышно произнесла она.

— Ну, а чем увлекаемся? — спросил полковник, не обращая ни малейшего внимания на апельсины.

— Музыкой, — сказала Нина. — Я еще в музыкальной школе, учусь по классу фортепьяно у профессора Горбачевской.

— Музыкой? — Он остановился. — Это хорошо. А кого любим, кого играем?

— Я Грига очень люблю, — ответила Нина.

— Что ж, собираешься пианисткой стать?

— Нет, я так.

— Как же это так? — Полковник снова перестал ходить и внимательно посмотрел на дочь. — Так… ничего нельзя. Раз любишь, надо стать настоящей пианисткой.

Теперь Нина разглядела, что щеки его были гладко выбриты, больничная пижама аккуратно выглажена, — значит, он ждал ее, и ей вдруг стало хорошо и спокойно.

— У меня в мае зачет будет, я концерт готовлю, — сама не зная зачем, сказала она.

— Ну а если я приду — можно?