Читаем Музыкант в тылу писателей полностью

- Я считаю, что у нас просто трагическое положение с юмором. В представлении большинства населения он уже давно неотделим от юмора генитального, юмора ниже пояса. А с другой стороны, в так называемой серьезной литературе юмора чаще всего нет совсем, о существовании Сервантеса, Рабле, Гоголя, Булгакова или Зощенко как будто просто забыли. Одна из моих любимых книг - это "Всемирная история", дореволюционное сатириконовское издание. Там и Тэффи, и Аверченко, и другие знаменитые авторы. Я ее снимаю с полки раз в несколько лет, читаю, смеюсь и каждый раз нахожу что-то такое, что раньше пропустил.

- На этот раз в "короткий список" не попало ни одного произведения, хоть сколько-нибудь юмористического...

- Да, если юмор где-то и был, то в "Орфографии" Дмитрия Быкова, которая в шорт-лист не прошла. Но в этом романе, если не ошибаюсь, семьсот страниц, и это явный перебор с объемом.

- Почему "Орфография" не вышла в финал?

- Лично я считал, что книга Быкова могла бы быть в финале, но остальные члены жюри приняли другое решение - посчитали, что она не очень тянет на шорт-лист. Да и книга Витицкого "Бессильные мира сего", которая туда не пробилась, меня чрезвычайно заинтересовала. Но ведь премиальные баталии сродни конкурсу по фигурному катанию. И я как непрофессионал сужу по общему впечатлению, а судьи, то есть профессиональные литературные критики, смотрят, под каким углом стоит конек.

- Что, кроме отсутствия юмора, бросается в глаза в литературе последних лет?

- Попытки вмешаться в нормальный ход литературного процесса извне. Если человек любит подсматривать в женской бане, вовсе не нужно собирать заседание президиума, обсуждать его поступки и подвергать их остракизму. Все эти кувыркколлегии с Владимиром Сорокиным и другими выглядели гнусно.

- Проблема свободы в литературе существует или она надуманна?

- Давайте представим 1830 год, заседание Санкт-Петербургского литературного института, на котором обсуждают Пушкина за его "Царя Никиту", Лермонтова за его "Гошпиталь" и Баркова за его "Луку". Но сегодня этого "Луку" несчастного кто только не публикует! Значит, к Баркову-то вернулись, несмотря на отношение современников. Кстати, вы знаете, как он умер? Он засунул голову в камин, а в зад себе воткнул бумажку со словами: "Жил грешно и умер смешно". Оставил записку, так сказать. Сейчас вряд ли кто-нибудь способен совершить нечто подобное. Да и осуждали раньше по-другому - люди, писавшие о литературе, все-таки занимались литературой. А сейчас литературные скандалы - это политика.

- Что вы скажете о жанровой литературе: любовных романах, детективах? Им нужны особые премии?

- Иногда детективы незаменимы. Например, если вы сидите в очереди в нотариальную контору, к адвокату. Я с удовольствием читаю детективы, когда сижу в аэропорту и жду самолета, - Незнанского, например. А вот Маринину не могу читать - стиль не нравится. Незнанский, как говорят, использует хороших журналистов, по-настоящему владеющих языком. По слухам, он не сам пишет, у него целая литературная контора, но люди эти очень крепкие. А такие детективные писатели, как Честертон, Рекс Стаут, Чейз, - это же настоящие мастера. Их произведения могут претендовать на любую премию, даже на Букеровскую.

- А как вы относитесь к литературной утилизации истории, которая сейчас в моде? Скажем, у Бориса Акунина исторический фон питает криминальную интригу, а Эдвард Радзинский подчиняет историю законам драматургии...

- К исторической литературе я вообще отношусь с осторожностью - в детстве моей любимой книгой были "Легенды и мифы Древней Греции" Куна. Что касается Радзинского - я зову его Эдвард Лучезарный, - я с ним очень хорошо знаком. Более того, я имею некоторое отношение к тому, что он получил возможность создавать свои труды. Эдвард мечтал попасть в запасники, в закрытые архивы, но это было почти невозможно. Тогда я направил его к Сергею Филатову, руководителю администрации Ельцина, и на следующий день перед ним были открыты самые секретные анналы наших архивов.

- Кто еще из писателей вами особенно любим?

- Очень люблю Фазиля Искандера. Я просто горжусь тем, что имею возможность назвать себя другом этого великого человека, каждое слово которого можно заносить в скрижали. Это один из последних великих писателей.

ВРЕЗ: ЛАУРЕАТ

Жизнь вопреки