Читаем Мужской день полностью

Не помню, как долго я пытался одолеть несчастную «Анну Каренину». С одной стороны, она была гораздо лучше Сергеева-Ценского и Шпанова. А с другой – хуже. Мама была права. Читать эту книгу было как-то неловко, неудобно и даже стыдно. Я читал ее с конца и с середины, пропуская любовные объяснения, страдания Анны и останавливаясь на некоторых описаниях или разговорах. Мне было жалко Сережу, и старого глупого мужа Анны тоже было жалко, жалко было и ту лошадь, которую загнал Вронский, но вообще все это дело резко мне не понравилось. Общее ощущение было таким, что не по Карениной, а по мне проехал какой-то поезд, тяжелый и могучий, и унесся вдаль, оглашая поля и леса протяжными гудками.

Я читал Толстого и день, и второй, и третий, а на четвертый забросил его куда-то, спрятал, заложил, и решил, что больше в эту общественную библиотеку не пойду. Встречаться с Юлией Моисеевной и публично вступать с ней в объяснения по поводу прочитанного я не мог физически.

Меж тем мама ныла и стенала, чтобы я сдал книгу обратно в библиотеку, что срок хранения от силы две недели, что ей перед старушками неудобно, что она каждый день ходит по двору и встречается с ними, и они спрашивают, как я там, когда приду, что ничего страшного, в конце концов, нет, что нехорошо так поступать со старыми людьми, что я, в конце концов, просто негодяй, если так могу обращаться с библиотечной книгой, что ее давно бы читал какой-нибудь другой нормальный человек, а не такая свинья, как я, ну и так далее, и так далее... но пойти туда все-таки я никак не мог. Наконец, мама сама отнесла книгу, обидевшись уже до последней степени, а я продолжал избегать желтый дом с его старушками и странными людьми, от которых теперь у меня были еще и свои дурацкие неприятности с мамой.

Библиотека между тем исправно существовала, в нее стали ходить люди из дальних даже дворов, некоторые приносили тоже свои книги, старушки цвели, Женька прочитал уже черт знает сколько томов про войну и фантастику (с уклоном в приключения), а у меня настроение при виде желтого кубического дома почему-то сразу резко портилось.

* * *

Так продолжалось довольно долго.

Однако постепенно неудача с «Анной Карениной» забылась, и я стал иногда захаживать в библиотеку вместе с Женькой, хотя по-прежнему ничего там для себя не находил, как вдруг однажды меня во время этого посещения пронзила здравая и простая мысль. (Не имеющая, правда, к чтению и самообразованию никакого отношения.) В тот момент она показалась мне ужасно важной.

– Женька! – сказал я. – Но теперь-то они просто обязаны открыть подъезд с нашей стороны...

– Точно! – обрадовался Женька. – А то я обхожу-обхожу, а ноги, между прочим, свои, не казенные.

В словах Женьки была особая правда, потому что из-за дефекта ступни ходил он медленно и тратил на это сил довольно

много. Когда до меня дошло это обстоятельство, я просто воспылал праведным гневом и обратился к Анне Степановне (скоро я понял, что в тандеме двух общественниц она играла ведущую роль) с настоящей речью, в которой живописал Женькин недуг, его страстную любовь к чтению, потом в целом очертил те невероятные трудности, с которыми сталкиваются постоянные посетители библиотеки, особенно маленькие дети, когда идет дождь, снег, дует ветер: книги и журналы мокнут, сыреют, портятся, их вырывает из рук порывом урагана, и, в конце концов, все это небезопасно для здоровья, тогда как именно лишняя минута (секунд тридцать я накинул, учитывая больную Женькину ногу), эти целые полминуты могут в критический момент сыграть в этих вопросах важнейшую роль!..

– Не знаю... – растерянно сказала Анна Степановна. – Не знаю, что и сказать. Это ведь распоряжение домуправа (так по старинке она называла начальника жэка). И я не в силах его отменить. Но все же попробую.

Понимая, что встал на глубоко верный путь, я стал работать в этом направлении. Я просил каждого приходящего в библиотеку похлопотать по данному вопросу. Наконец я соорудил целую делегацию детей среднего и младшего школьного возраста, которая молча встала и сопела посреди подвала до тех пор, пока Анна Степановна еще раз, более решительно не пообещала похлопотать.

И вот долгожданный миг, наконец, настал!

Пришел начальник жэка и одним ему ведомым способом убрал зловредную палку (выяснилось, к тому же, что дверь

еще и закрыта на замок), затем обернулся к Анне Степановне и довольно едко, хотя и приглушенно, сказал:

– Но учтите!

– Читатели просят... – развела руками Анна Степановна.

– Я вас предупредил! – сухо сказал начальник жэка и ушел.

Это был роковой момент. Общественная библиотека, поначалу снискавшая лавры и широкое признание, мгновенно стала для вредной части жильцов (описанной мною выше) просто врагом номер один. Но отступать было некуда, непреклонная Анна Степановна не могла в отношениях с властью так просто менять туда-сюда свои решения и, тяжело вздыхая, несла свой крест. Ей говорили в лицо порой очень неприятные вещи, а уж за глаза просто называли старой дурой, а то и похлеще.

Но почему?