Читаем Муравечество полностью

Я немного размышляю о своем сценарии о криптидах — своем самом первом сценарии о криптидах, который я написал в седьмом классе на курсе «Криптиды в кино» в школе для мальчиков имени Святого Колмана Линдисфарнского (мой преподаватель, молодой Уильям Дир, как всем хорошо известно, снял ту очаровательную безделицу, известную всему миру под названием «Гарри и Хендерсоны»), Мой сценарий назывался «Транко» и рассказывал, конечно же, о так называемом Транко — глобстере, которого выбросило на берег в Южной Африке в 1924 году. На тот момент я представлял, что Транко вполне мог быть своего рода «крысиным королем» из сгустившихся душ героического экипажа с корабля Ее Величества «Биркенхед», затонувшего у берегов Кейптауна в 1852 году. Это была моя личная теория, но мне казалось, я смогу подкрепить ее научными доказательствами, и это вполне может стать новым увлекательным направлением в жанре морских ужасов — жанре, которым я был одержим еще с раннего детства, когда впервые посмотрел нанливского «Веселого Роджера» (1952) о хорошо задокументированном сражении 9 ноября 1822 года, только в версии Нанли тела убитых пиратов слиплись в единого глобстера, которого выбросило на берег Кубы, где он и преследовал коренных жителей. Интересно, где же сейчас тот мой сценарий.

Я стряхиваю задумчивость и набираю своего редактора Арвида Чима, имеющего честь быть единственным в мире редактором киножурнала, оправданным после обвинения в пятнадцати жестоких убийствах после пятнадцати отдельных судебных процессов. Он тихий парень.

— Ты куда, блин, пропал? — шепчет он.

— Я наткнулся на величайший киношедевр, возможно, всех времен. Включая будущее, в этом я уверен. И про будущее я сказал не ради красного словца. Тому есть причины.

— Снова-здорово.

— У моего безумия есть логика, так сказать. Причины станут ясны…

— Б., я уже слышал раньше эти самые слова…

— Но этот фильм другой. Он меня поглотил, Арвид. Он меня родил. Он на мне женился. Он меня убил. Он меня сожрал. Он меня высрал. Он снова на мне женился и снова высрал. И на этой удобренной почве расцвели восхитительные цветы.

— Класс. Как продвигается статья о проблеме гендера в «Очаровании»?

— Слушай, это все мусор. Вместо него я хочу написать что-то о шедевре.

— Я сейчас очень занят, Б. У нас сегодня к публикации готовится эссе Уилка «Подъем: Типпи Уокер и мир „Мира Генри Ориента“», и заголовок явно требует серьезной редакторской работы. Ты не можешь то и дело менять тему.

— Скажи, а нам правда нужен еще один текст о «Генри Ориенте»? Мне казалось, в своем эссе «Отбеливание: почему на роль Генри Ориента не взяли азиатского актера и почему его не называли Генри Азия?» я уже отправил этот фильм на свалку истории.

— Я помню то эссе. Ты ведь в курсе, что Генри Ориент не был азиатским персонажем?

— Я предлагаю тебе прикоснуться к величайшему шедевру кино, возможно, всех времен, включая будущее. Я кладу его к твоим ногам.

— Да, ты уже говорил.

— Нет, в прошлый раз я сказал «киношедевр».

— Мне надо бежать, Б.

— А я упоминал, что фильм никто не видел, кроме меня и уже почившего создателя, то есть это будет эксклюзив? Сенсация!

— Вот теперь упомянул. Я надеюсь, это не ты его убил? Ты ведь знаешь, что, учитывая мои отношения с законом, мне лучше держаться подальше от…

— По-моему, Арвид, мы сможем на этом заработать. Вспомни, насколько популярны работы Дарджера.

— Уилк уже поднимается.

— Этот мужик был гением, и не потому, что был мужиком — это, конечно, звучало бы как сексизм. Будь он женщиной, я бы сказал то же самое, только не называл бы его «мужиком». В придачу он был еще и афроамериканцем. Нынче «Оскары такие черные»[32], Дэвис. Задумайся. Мы могли бы купаться в славе…

— Почему ты назвал меня «Дэвис»?

— Это шедевр с хронометражем в три месяца. Он работал над ним девяносто лет. Ты вообще…

— Три месяца? Типа, надо три месяца, чтобы его посмотреть?

— Плюс-минус. Там есть перерывы на туалет. Но он пролетает — оглянуться не успеешь.

— О’кей, теперь мне любопытно. О чем фильм?

— Да господи. Обо всем. Это комедия о том, что юмор — это кошмар… это критика комедии, если хочешь. Он постулирует грядущий конец комедии, необходимость ее отмены, необходимость научиться сочувствию, никогда не смеяться над людьми. Никогда больше не смеяться. Это фильм о расизме, созданный афроамериканцем, — я об этом упоминал? — в котором нет ни одного афроамериканца. И ты подожди, когда узнаешь почему! Это фильм о времени, и о направлении времени, и в то же время о бумеранге времени. Он об искусственности, вымысле и недостатке правды в нашей культуре. Он о подлости, Арвид. Он о теории растущего блока вселенной. Он о будущем и о прошлом, об истории и о будущем кинематографа. Он о тебе, Дэвис. Он обо мне. И я имею в виду в самом буквальном смысле. Он обо мне и о тебе. Хотя больше обо мне.

— Слушай, Б., ну, привези тогда его сюда, и мы заценим. Если он действительно такой…

— Именно такой.

— Если он действительно такой…

— Именно такой!

— Дай мне, блядь, договорить! — шепчет он. — Если он действительно такой…

Арвид делает паузу, но я сдерживаюсь.