Пока вылезаю, надо мной паркуется машина. Я зову водителя, объясняю свое положение. Он слышит, но отказывается сдвинуться с места, даже ненадолго. Он уже полчаса колесит по району в поисках парковки, кричит он мне. Я понимаю его положение так же, как он наверняка понимает мое. О чем ему и говорю. Мы приходим к выводу, что понимаем положения друг друга. Все-таки ермолка у меня на голове в каком-то смысле помогает поставить себя на место другого. Это хорошо. Он говорит, что направляется в центр и пусть я иду туда же. Если он увидит другой люк, то откроет его для меня ломиком, который носит в полой ноге. Я киваю, хотя это совершенно бесполезно, поскольку он меня не видит, и отправляюсь в путь на юг, по колено в зловонной воде. В мире должно быть больше доброты. Время до встречи на студии Чарли Роуза еще есть, и мне все равно надо на юг. И серьезно, если свести к сути, из-за честности водителя насчет своего положения и из-за вроде бы его сочувствия к моему, о котором я тоже говорил честно, мне и не хочется поднимать вонь (ха-ха!), да и, по правде говоря, я все равно уже внизу, так почему бы не продолжать путь здесь? Да и, по правде говоря, если задуматься, раз я здесь, то ниже уже не упасть, потому что я уже внизу. Что есть, то есть.

Впрочем, тут чрезвычайно темно. На моем новом айфоне есть фонарик, но он дает странный, рассеянный, почти бесполезный свет. В моей молодости фонарики делали свое дело и освещали тьму, а не только мелкий шрифт в меню в сумрачных ресторанах. То было иное, неистовое время. Я направляю телефон в пол, чтобы с каким-никаким светом не влезть во что-нибудь фекальное, не говоря уже о крысах. Крыс в своих канализационных вылазках, как я их уже начал называть, я не люблю больше всего. Ходят слухи о крысах размером с немецких боксеров, только людей, а не собак. Это я узнал, как я считаю, из надежного источника — от работника канализации, который появлялся в документальном фильме Фредерика Вайсмана «Поток» (1978). Я брал у него интервью для монографии под названием «Трубный глас» о канализациях в киноэпизодах снов. Это было первое киноисследование на тему канализации со времен эссе Марка Кермода 1993 года о киносерии C.H.U.D., которое называлось, насколько я помню, «Я, Марк Кермод, мудак». Впрочем, полной уверенности у меня нет; у него несколько эссе с похожими названиями.

Я слышу позади плеск канализационной воды и с испугом оглядываюсь, теряя равновесие. Падаю лицом во что-то мягкое и смрадное. Протягиваю руку, теперь изгвазданную жирной массой, и свечу фонариком айфона. Эта штука болезненно-белого цвета и тянется почти до потолка и дальше в туннель, сколько видит глаз. Я опасливо касаюсь усов кончиком языка, чтобы распробовать это, и мгновенно испытываю приступ рвоты. Как я и подозревал, это один из жутких жирбергов: растительное масло, влажные салфетки, туалетная бумага, мусор и тампоны, слипшиеся в одну массивную массу. У меня нет выбора, кроме как последовать через этот кошмар на поиски люка, который для меня откроет полоногий друг, и далее добраться до площадки Чарли Роуза, разоблачить истину о фильме Инго и моих отношениях с ним. Так что я проползаю еще десять кварталов жира до следующего доступного люка.

Глава 63

Гримерша у Чарли Роуза, оттирая меня чистящим раствором на основе ацетона, болтает без умолку. Она, конечно же, читала «мою» книгу, и это, конечно же, изменило ее жизнь, конечно же, «навсегда». Я заигрывающе и самокритично интересуюсь, к лучшему ли.

— Ох вы скажете, — смеется она.

Значит, мой еврейский клон не может ошибаться. Что ж, поглядим.

Теперь она перешла к гриму, и надо сказать, это помогает. Возможно, и жир жирберга как-то увлажнил мне кожу. Я выгляжу здоровым, отдохнувшим, весь порозовел — прошу прощения за каламбур как касательно моей фамилии, так и фамилии Чарли Роуза, который, кстати говоря, тоже не еврей. Сказать по правде, я стал похож на своего клона. Быть может, он носил грим? А может, просто жил счастливой жизнью или, возможно, в этой реальности был дерматологически благословлен настолько же, насколько мне не повезло в моей.