Читаем Муравечество полностью

После этого доппельгангер приглашает меня выпить и обсудить наши разногласия — в надежде, говорит он, что мы придем к консенсусу. Я отклоняю предложение, потому что на сегодня у меня уже есть планы. А именно — проследить за ним до дома, чтобы получить преимущество над этим широко шагающим и далеко идущим самозванцем. Так что мы прощаемся. Он обнимает меня и называет «земляком». Я понимаю, что он обнимает меня как собрата-еврея.

— Я не еврей, — говорю я.

— Ой вей, — говорит он. — Когда-то я был таким же, как ты. Приходи со мной в эту пятницу в Храм актеров. А потом устроим нош[154] у «Книшионера Гордона», будет небольшой свойский киббиц.

— Мне пора, — отвечаю я, с трудом извлекаясь из его медвежьих объятий. На его черной водолазке осталось пятно от клоунского грима.

— Ладно, друг мой, — говорит он. — Я буду на связи.

Как? Как ты будешь на связи? Где ты меня найдешь? Лжец! Я киваю и машу на прощание. Когда он уходит, я считаю до семнадцати, потом следую за ним. Смотрю на наручные часы на поясе: 21:30. Оказывается, он живет в том самом люксовом жилкомплексе, где когда-то жил я и где теперь мою бывшую квартиру занимает Марджори Морнингстар. Я жду снаружи, перед «Данкин Донатс», пока меня не прогоняет управляющий. Перемещаюсь к бухгалтерской фирме — к счастью, уже закрытой. Доппельгангер вновь показывается в 23:00 — на этот раз в халате, тапочках и с собачонкой на поводке. Кажется, это миниатюрная чихуахуа, из тех, что можно посадить в чайную чашку. Но у нее какие-то странные пропорции. Я горжусь своим знанием собачьих пород после длительного изучения «Системы природы» Линнея, а также стандартных руководств для судей Американского собаководческого клуба. Голова этой собаки пропорционально меньше, чем требуется для выставочной породы. Вдобавок у нее необычно длинный намордник. Я рискую приблизиться. Они сворачивают за угол на 45-ю — мой двойник, похоже, увлекся перепиской по телефону. Здесь намного тише. И темнее. Сказать по правде, у меня нет плана, но отсутствие пешеходов и темнота вызывают какое-то помутнение в сердце. И тут он оборачивается — возможно, почуяв изменение в эмоциональной погоде, внезапный холодный фронт, бурю, порывистые ветры.

— А, это ты, — говорит он, пытаясь изобразить благодушную улыбку, которая то пропадает, то появляется, как натянутая, а потом отпущенная резинка.

— Да, — отвечаю я.

— Совпадение? — спрашивает он.

— Бывают ли совпадения?

— Ну вот, теперь ты заговорил как религиозный человек. Рад это слышать. Чем могу помочь?

— Нами обоими играют, — говорю я.

— Играют?

— Кто-то и где-то.

— По-моему, я в жизни благословлен.

— Да. Но это, конечно, может измениться. За кулисами всегда поджидает открытый люк.

— Не понимаю.

— Беда. Унижение. Прямо за углом.

— На 44-й улице?

— Не умничай. Ты понял, о чем я.

— Хашем испытывает нашу веру. Если бы не испытывал, вера была бы не нужна. Ты же это понимаешь, да?

— Я не еврей.

— Когда-то я был секулярным евреем, как ты. Потом обрел истинный смысл.

— Нет. Я не еврей от рождения. Мои предки по большей части — ирландские католики.

— Любопытно, — говорит он. — Я это говорю из-за твоего носа.

— Этот нос мне сделали антисемиты с Юга США.

— Вот о чем я бы хотел как-нибудь послушать за ношем.

— У тебя есть то, что по праву принадлежит мне.

— Благословение Хашема?

— Фильм Инго.

— А. Знаешь, редактор мне говорил, что каждый раз, когда книга добивается успеха, появляются люди, чтобы заявить о своем авторстве, о том, что ранее автор читал их книгу, о том, что их книгу украли, и тому подобное.

— Я жил той жизнью, которой якобы жил ты. Я видел фильм Инго. Я беспомощно наблюдал, как его погубил пожар, вызванный моим невежеством.

— Потоп.

— Потоп?

— Фильм, конечно же, погиб во время урагана Ирма. Это все знают. Так решил Б-г. Никто не виноват, как сказал бы наш древнекитайский друг Лао-цзы. Всё есть в моей книге.

— Как насчет Мадда и Моллоя? — спрашиваю я.

— Кого и кого, друг мой?

— Мадд и Моллой.

— Ни о чем не говорит.

— Персонажи. Из фильма Инго.

— В какой сцене?

— В каждой!

— Не помню.

— Неудачливый комедийный дуэт.

— А. Может быть. Был один момент. Короткий. Мельком. Поздно вечером Молли смотрит по футуристическому космическому телевидению фильм, и там слышно какое-то комедийное пустозвонство. Мы не видим телеэкран, только слышим. Эта сцена рассказывает об одиночестве Молли, отчуждении, когда ее единственный товарищ — пустозвонство по телевизору. Забавно, я и забыл. И не вставил в книгу. Я-то, со своей идеальной эйдетической памятью. Малозначимый, конечно, момент, но он все же добавляет сцене некую резкость. Чувствуется, как он отображает потраченное впустую время, как наши мозги забиваются пустозвонством. Я уже сказал слово «пустозвонство»? Вроде бы я употребил слово «пустозвонство» для описания фильма, который она смотрит, но не уверен. Человек не может вернуться и перечитать транскрипцию своей беседы. Хотя я могу, поскольку у меня эйдетическая память.

Доппельгангер замолкает, задумывается.