Читаем Муравечество полностью

В молодости меня покорила одна красивая женщина. Казалось, у нее ко мне схожие чувства. Мы безобидно флиртовали на работе (мы трудились консьержами в известном высококлассном бутик-отеле в Нью-Йорке). Не скажу ее имя, но вы его слышали. Тогда я был женат, слишком рано и неудачно, но у нас случайно родился ребенок, так что я поступил сознательно. Вот весь я одним словом. Сознательный. Хороший человек. Всегда поступаю правильно. Но правильно ли поступать правильно? Или поступать правильно — это трусость? Делать то, что ничего не меняет? В чем другие не могут найти изъян? Если романтические фильмы чему-то нас и научили, так это что, будучи сознательными, мы несознательны к самим себе. К космосу. К сюжету. Даже к тем, кого ужасно подведем, если преступно бросим. Ведь разве не лучше быть честным с ней, с ним, с тоном? Мне кажется, пожалуй, лучше. В конце концов, брак у меня все равно распался. Ее покорил арт-критик, причем посредственный. Но было уже поздно. Консьержка Моего Сердца (как мы когда-то в шутку называли друг друга) тоже вышла за арт-критика. Другого, хотя и равно посредственного. Как не подивиться случайной симметрии жизни. И она была счастлива, едва ли не упоительно, говорила она, хотя я всегда считал, что она как будто малость оправдывается. А моя жизнь была разрушена. И я постарел. И выгляжу несчастным, упоительно несчастным. И не сплю по ночам. И принимаю таблетки, чтобы не сорваться. И дело не только в ней — хотя, будь она со мной, не сомневаюсь, все остальные разочарования меня бы не трогали, но ее нет, так что на первый план выступают мои профессиональные неудачи. В каком-то смысле та же трусость, что мешала мне добиться успеха в истинной любви, помешала добиться успеха и в моем истинном призвании. О, ну снял я фильм. Снял на гроши, которые взял взаймы у сестры, удачно вышедшей замуж. Он не помог моей карьере так, как я ожидал — как, верю я по сей день, должен был помочь. Данный фильм — и я это говорю как объективный профессиональный критик с докторской степенью в области кинематографа послевоенной Европы, — возможно, самый блестящий за последние двадцать лет. Конечно, у него есть свои минусы. Не говорю, что их нет. Во-первых, он на десятилетия опередил свое время. Во-вторых, признаю, для публики он оказался слишком эмоционально изматывающим. Зритель в большинстве своем не ищет столь неотступно напористого, столь разрушительно душераздирающего переживания, что способно изменить тебя навсегда. А потом еще были критики, которые, одним словом, обзавидовались. Им всем самим хотелось снимать кино, но они бездарны, так что излили свою ярость в потоке умеренно негативных рецензий. В некоторых случаях вообще отказывались его рецензировать.

— Ты отвлекаешься.

Руни и Дудл ждут сигнала перед входной дверью в огромную декорацию в виде дома. Руни попыхивает сигарой. Дудл выполняет глубокие приседания. Из дома доносится голос:

— Где эти два плотника? Я их ждал уже полчаса назад!

Руни затягивается последний раз, бросает сигару на пол, давит каблуком, развеивает дым, потом стучится. Шаги; дверь раскрывается, за ней оказывается кукла Вернона Дента.

— Наконец-то! Вы опоздали.

— Простите, мистер, — говорит Дудл. — Мы точили молотки.

— Ну, не прохлаждайтесь. Заходите. Работа не ждет.

Руни и Дудл входят.

— И что нужно, начальник?

— Нужно построить лестницу на второй этаж.

— Мы не…

— Будет сделано, шеф.

— И чтобы была готова, когда вернусь через два часа, — говорит Дент.

— Но мы не умеем…

— Легко. Лестница на второй этаж. Сделаем.

— Хорошо. Два часа. Ни секундой больше, ни секундой меньше. Или вы больше не построите ни одной лестницы в городе.

— Два часа.

— И лучше не облажайтесь.

— Но…

— Не переживайте, начальник.

Вернон Дент кивает и уходит.

— Мы же не умеем строить никаких лестниц, Джо.

— Проще пареной репы. Сперва делаешь одну ступеньку, встаешь на нее, потом делаешь следующую, потом следующую, и так — пока не доберешься до второго этажа.

— И все?

— И все. Проще пареной репы.

— Ступенька, встать на нее, следующая ступенька, и так — пока не доберемся до второго этажа?

— Вот именно.

— Ясно.

— Тогда за работу.

— Я?

— Да, ты.

— А ты что будешь делать?

— А я прораб.

— Ясно.

Долгая пауза, пока Руни поправляет пояс с инструментами, измеряет доски, оглядывает пилу, разминает руки, опять поправляет пояс. Дудл только наблюдает за ним.

— Джо? — говорит Руни.

— Да?

— Я не умею делать ступеньки.

— А еще плотником называешься.

— Я не называю себя плотником. Это ты назвал меня плотником.

— Потому что я в тебя верил. А теперь не знаю, что и думать. Мне за тебя стыдно.

— Но…

— Ты эту кашу заварил. Теперь расхлебывай и делай дело.

— Ладно, Джо.

Руни неуверенно берет доску, молоток, гвоздь. Смотрит на Дудла.

— За работу! — говорит Дудл.