Сцена должна быть позже, потому что она объяснит одержимость метеоролога погодой, ведь его отец погиб именно в галвестонском урагане. Зрелищная сцена: невозможно даже представить себе, какой нужен талант, чтобы не только анимировать столь мощный ураган, но и передать смену тональности, плавно переходящей от легкой комедии о том, как человек гоняется за шляпой, до жестокости, с которой шторм подхватывает его и несет вверх тормашками над Галвестоном, позволяя зрителю увидеть катастрофические разрушения города с высоты птичьего полета. В истории кино эта сцена стоит особняком. Заканчивается она тем, что уже безжизненное тело падает с небес к ногам его маленького сына, и так зритель без единого слова узнаёт все, что нужно знать об одержимости, с какой в будущем ребенок попытается отыскать порядок в кажущемся вселенском хаосе. Так как же все-таки фильм начинается и почему я путаюсь в хронологии? Я помню, что эта сцена — где-то ближе к началу. Как и рождение Моллоя в хижине в Пайн-Барренсе. Я помню, как во вьюгу с неба посыпались младенцы и бились о заснеженную землю, оставляя ярко-алые кляксы (но разве фильм не черно-белый?). Еще было Сент-Огастинское Чудовище, его выбросило на берег… как же назывался тот пляж? Мальчишки на велосипедах. Это уже в середине 1890-х, до Галвестона. И это тоже не первая сцена. Еще был мясной дождь в Кентукки в 1876 году. Разве все началось с него? Наличие в фильме путешествий во времени мешает — а то и вовсе делает невозможным — выстроить хронологию. Возможно, там и нет никакой первой сцены, а стало быть, и никакого начала, а стало быть, всегда есть что-то раньше. Будь у меня так называемое «окно времени», изобретенное метеорологом, с чьей помощью он мог с точностью предсказывать, что было и что будет… Стойте. А его как-то звали? Не могу вспомнить ни одного случая, когда бы его называли по имени. Даже когда Сильвия находит пожелтевшую газетную фотографию, где он стоит вместе с группой других метеорологов, в подписи его имя размыто. Инго даже акцентирует на этом внимание. Почему он безымянный? «Христос и безыменна обезьяна / Столкнулись и едины формой стали, / Какой и мы не избежали»? Так написал Хью Макдиармид[98] в стихотворении, которое, пожалуй, как ничто другое изменило мое Weltanschauung[99]. Метеоролог — безымянная обезьяна? Это ли Инго пытается нам сказать? Что своим даром предсказателя тот обязан не какой-то там простой (или, точнее, сложной) технологии, но христианскому Сыну Божьему?

Глава 42

Я приезжаю на улицу, где живет Клоунесса Лори, и обнаруживаю, что ее дом сгорел дотла. Ничего не осталось, только куча тлеющих обломков. Это я его поджег? Не помню за собой такого. Нет, конечно, не я. Тогда почему у меня руки покрылись утиной — или гусиной — кожей? Я этого не делал. С чего бы? Я точно не делал этого специально, но что, если, убегая из квартиры, я случайно опрокинул одну или пару из множества свечей? Абсолютно уверен, что не опрокидывал свечи — ни одну, ни пару. Но что, если все же опрокинул и не заметил? Но я не опрокидывал. Но вдруг? Что, если я сходил в туалет и после зажег там спичку? Но нет же. Или да? А погибшие есть? С телефона я гуглю новости о пожаре. Полиция подозревает, что это поджог, говорится в статье из газеты «Вестник Западной 50-й». Никто не пострадал, но по программе защиты свидетелей все жильцы получили новые удостоверения личности — чтобы защитить их от возможного покушения неизвестного поджигателя, или жгуна, как говорит молодежь. И как мне теперь ее найти? Клоунессой Лори может оказаться буквально любая женщина похожего возраста, роста и веса. Думаю, она белая, но даже в этом не уверен; на руках у нее были белые четырехпальцевые клоунские рукавицы. Да ладно. Если она не понимала, что я за тип и чего хочу, то почему их не сняла?

Прогулки по улицам превратились в кошмар. Клоунесса Лори может быть где угодно… повсюду. Я звоню ее работодателям, в фирму «Клоун-дайк», и прошу к телефону Лори или бывшую Лори.

— У нас нет и не было сотрудниц с таким именем, — говорят мне.

— Вы специально так говорите. Из-за программы по защите свидетелей и всего такого.

— Оставьте свои имя и номер, и мы вам перезвоним.

Я чувствую, что это ловушка, и кладу трубку. На меня это убийство не повесят. В смысле поджог. В смысле возможный поджог. Иногда мне кажется, что мои мысли — не мои, что я думаю о чем-то очень неправильном, дурацком, нелепом, на потеху незримой публике.

Слово «незримые» зависает в мозгу, как дым.