Я сижу в темноте и думаю о том, как до такого докатился. Почти нет сомнений в том, что индустрией заправляет клика (я никогда не использую это слово необдуманно) киноведов. Если хочешь добиться успеха, стать одной из шестеренок этой системы, то лучше не критикуй их публично; тебя уничтожат. Однажды я имел наглость раскритиковать Ричарда Ропера за то, что он выдал «Свежий Помидор» фильму «Помни», который назвал «гениальным исследованием того, как память определяет нас всех». На самом деле, конечно, никакое это не исследование, а скорее сборник устаревших трюков, который дефицитом идей и псевдонуарной (скука) манерностью демонстрирует, что и сам Кристофер Нолан, и его прихлебатель Ричард Ропер — эмоционально незрелые интеллектуальные банкроты. То, что этот «фильм» вообще заметили и тем более хвалили взахлеб, всего лишь очередное доказательство (как будто их и без того мало!) коррупции в сообществе критиков. Память, если уделить ей хотя бы секунду размышлений, представляется самой сложной областью исследований, доступной человеческому животному. А этот глупый экзерсис по своему неизбывному простодушию стоит почти на одном уровне с «Вечным сиянием чистого разума». Если бы Кауфман на самом деле прочел стихотворение Поупа — а я читал его много раз (в дипломной работе я яростно критикую Поупа за его возмутительную мизогинию), — он бы знал, что выбрал для своей дутой научно-фантастической безделушки самое неудачное название из всех возможных. В своем исследовании кино и памяти «Вы же наверняка помните» («Рутабага Пресс», 1998) я легко затыкаю за пояс эти два (да и вообще все) фильма о памяти. Там я провожу над собой эксперимент — пытаюсь вспомнить насколько возможно точно фильм («Любимая»), который видел лишь раз. Сверхъестественная точность пересказа связана не столько с моей почти эйдетической памятью (настоящая эйдетическая память — это миф!), но скорее с тем, как я смотрю кино. Я по-настоящему внимательный зритель — возможно, единственный по-настоящему внимательный зритель в мире. И далее книга разбирает мой метод просмотра и выступает чем-то вроде учебного пособия для киноведов, которые надеются добиться успеха, подобного моему. Возможно, мое несколько едкое презрение к бесчестью, вульгарности, непристойности и претенциозности в фильмах вызвано именно этим: я подхожу к просмотру со всей серьезностью. В конце концов, это придорожное уродство — эти билборды «Уоллдрага» и «Бирма-шейв»[68], что выдают себя за фильмы, — занимает мою ценную черепную недвижимость, и меня это возмущает. Я этого не стану терпеть. Не могу. И не буду! Поэтому меня сделали парией. Я бы не стал заходить далеко и утверждать, что у этой клики еврейские корни. Я не знаю, и мне нет дела до того, еврей Ропер или нет. Подобные этнические ярлыки для меня не имеют значения, но я подозреваю, что да. Что он еврей. Я подозреваю, что он вполне может быть евреем.

1:00, моя первая смена на новой работе. Звонит телефон, отвечает Дарнелл (начальник ночной смены). Несколько раз говорит «угу», затем «пока» и кладет трубку. Я мою пол в туалете («Только для персонала!»).

— Доставка, — говорит Дарнелл.

Я прислоняю швабру к стене, беру сумку и смотрю на адрес. Это Цай. Сердце бешено бьется.

И вот я прохожу квартал до дома Цай, жму на звонок. Ответа нет. Я знаю, что она знает, что я должен прийти, поэтому полагаю, что заставлять меня ждать — это часть игры, и еще больше возбуждаюсь. Я рад, что на мне рабочий фартук: весь грязный и с нарисованным гусем, который говорит «Рад служить!». Проходит пять минут, и я думаю, не стоит ли позвонить еще раз. Может, не расслышала. Может, у нее включен телевизор или играет музыка. Может, она в ванной. Я не жму на звонок. Еще через шесть минут она меня впускает. В доме есть лифт, я еду на пятый этаж и ищу квартиру 5D. Звоню в дверь. Она открывает в халате. Не в сексуальном. В махровом, нестираном. Таком охренительно сексуальном. Я мечтаю стать пятном на халате рядом с ее вагиной.

— Сколько с меня? — спрашивает она.

Я смотрю на чек, хотя помню его наизусть. Даже плата за ее покупки — это волшебство. $17,58. $17,58. $17,58.

— 17 долларов 58 центов, — говорю я.

Она закрывает дверь, через минуту возвращается и протягивает двадцатидолларовую купюру. Я отсчитываю сдачу, она ждет. Затем протягивает доллар, благодарит и закрывает дверь.

Вниз я спускаюсь по лестнице, чтобы подрочить в подъезде. Никогда раньше не дрочил в подъезде. Ну, один раз дрочил, и это плохо кончилось. Я дал зарок больше никогда не дрочить в подъездах, особенно в эпоху токсичной маскулинности. Но ничего не могу с собой поделать. Когда кончаю, накатывает такое чувство стыда, какого я никогда не испытывал. Это великолепный кошмар. Дрочу еще раз.

Глава 30