Читаем Мухтар Ауэзов полностью

Говорят, драматургия — не только равноправный, но и самый трудный род литературы. Возможно, так оно и есть. Однако же обидная — для писателя, конечно, — правда состоит в том, что любая, самая гениальная пьеса полную свою жизнь обретает только на сцене. Чтобы остаться в памяти культуры, пьеса должна пройти испытание театром, — это правило почти не знает исключений. Томас Стирнз Элиот — несомненно, один из первых поэтов минувшего века. Но за вычетом поэм, которые живут в поколениях — «Пепельная среда», «Четыре квартета», прежде всего «Бесплодная земля», он написал еще пять или шесть пьес в стихах. Ну и кто их теперь, несмотря на оглушительно громкое имя автора, назовет? Даже «Смерть в соборе», самая из них в свое время известная, и та благополучно забылась, а на слуху какое-то время была опять-таки благодаря сцене, то есть, условно говоря, сцене: самые первые постановки состоялись на открытом воздухе, совсем неподалеку от того места, где нашел мученическую смерть главный герой драмы, архиепископ Кентерберийский Томас Беккет. Естественно, такие сближения производят эмоциональный шок, даже независимо ни от чего иного — текста, режиссуры и так далее.

В этом смысле жизнь первой пьесы Мухтара Ауэзова оказалась не только продолжительной, но и удивительной. В ту пору, когда она появилась, в Казахстане профессионального театра на родном языке не было. «Среди семинаристов-казахов, — вспоминает автор, — были молодые люди, ходили они в русский театр, некоторые даже сами сочиняли что-то похожее на пьесы, но ставить их было негде».

Как часто бывает, на выручку пришел случай. В связи с замужеством внучки Акыш вторая жена Абая Айгерим собирала той. По времени пышное торжество совпало со школьными каникулами, и то ли Мухтару, который и понятия не имел, что у него получилось, и нетерпеливо ждал испытания сценой, то ли кому-то из его друзей-семинаристов пришло в голову преподнести новобрачным подарок в виде спектакля. Режиссировать его взялся, естественно, автор. В урочище Ералы, куда откочевал на лето Абаев аул, составили вместе две большие белые юрты, так что образовалось некое сооружение арочного типа, между колоннами натянули полог — получился занавес. Справившись кое-как с оформлением «сцены», приступили было к репетициям, но тут обнаружились большие трудности.

Николай Акимов сетовал когда-то на несовершенную инженерию сцены. «Пусть будут в театре, — отвечал ему Рубен Симонов, — движущиеся тротуары и возможность показать зрителям естественный ландшафт. Но если там не будет хороших актеров, зачем мне эти тротуары и этот ландшафт?»

Хорошие актеры! А тогда их вообще не было, никто даже не знал, как это делается, — ни говорить, ни двигаться не умели.

По прошествии шестидесяти с лишним лет Ахмет Мамбетов, главный режиссер Казахского академического театра имени Мухтара Ауэзова, ученик Андрея Гончарова, превосходный постановщик целого ряда спектаклей, в том числе «Енлик и Кебек», посетует, что вот актеры-то хорошие как раз есть, а нет национальной традиции режиссуры, и это до сих пор сказывается.

Судить о том — сказывается, не сказывается — опять-таки не нам, но верно то, что если в ту давнюю пору энтузиасты-актеры не знали, что им делать, то и режиссер толком не мог их ничему научить. Трудно поверить, что пройдут какие-то десять лет, и в Алма-Ате усилиями исполнителя народных песен Амре Кашаубаева, которому незадолго до того рукоплескали Париж и Берлин, превосходных драматических артистов Калибека Куанашпаева и Калана Бадырова откроется первый театр на казахском. Тот самый, которому впоследствии дано будет имя Мухтара Ауэзова, — и премьерным спектаклем станет «Енлик и Кебек». Впрочем, тогда в Казахстане жизнь другими темпами двигалась, перемены всякие, и хорошие, и дурные, происходили стремительно.

А мы пока возвращаемся в урочище Ералы.

Мало того что никто играть не умел, так исполнительницы на роль Енлик упорно не находилось. Это когда еще сыграет ее блистательная Куляш Байсеитова, чья слава, правда, связана в основном с выступлениями на оперной сцене, у нее, говорят, было редкой красоты лирическое сопрано. А пока обычай просто не позволял девушке выйти на сцену. Спектакль явно заваливался. И тут пришел на выручку дядя Мухтара, Ахмед, тот самый, следом за которым он поехал в Семипалатинск учиться. Он отличался броской внешностью и, что еще важнее, человек уже городской, не страдал аульной застенчивостью. Словом, подобрали ему костюм, сплели из хвоста скакуна косу, и Енлик готова к выходу на сцену.

Очередная проблема — текст. Артисты никак не могут запомнить свои реплики. Автор-то их, конечно, знает назубок и вызывается суфлировать. В юрту помещают сундук, он и заменит суфлерскую будку, а чтобы тот, кто в ней сидит, не задохнулся и чтобы слышно было лучше, крышку предлагается оставить приоткрытой. Но это не помогло. В «репетиционном зале» стоял полный гвалт, друг друга никто не слышит, а уж суфлера и подавно. А может, и не хотят слышать — импровизировать куда привычнее и приятнее, нежели произносить заученный текст.