– Ты… ты… хочешь, чтобы мать сама все тебе напомнила! Изволь. Ты, оказывается, отлично знала про… да… да… Не хочу! Все! Хватит! Освободила душу! Не в том ты меня подозревала! Считала убийцей Вероники, пуговицу хранила! Ан нет, правды-то ты не знала! Ха-ха-ха, вот оно как! Я и впрямь женщину убила, но не ту, и сделала это ради тебя, от смерти спасала! Да! Это ты украсть драгоценности хотела, ты чуть не погубила всех! Или забыла? Так свое же письмо и прочитай! Забери его, порви, унеси…

Из глаз Ирины потоком хлынули слезы.

– Доченька, прости! Верлинда! Милая!

– Кто? – удивилась я.

– Знаю, знаю, – бормотала Ирина, – тебе имя Верлинда никогда не нравилось, ну прости, прости, обними меня. Если бы только ты понимала, как я мучилась, боялась, оттого небось господь болезнь мне и послал, за грех. Луизка-то, наверное, здорова, ей ничего не сделается. Что подруга со мной сотворила! Пройда анафемская!

Я вздрогнула. Пройда анафемская! В голове закружились разные мысли, они пытались сложиться вместе…

– Жива она, жива, – твердила Ирина, – сколько лет не виделись, ни слуху ни духу, ни весточки, а почти год назад мне вдруг открытку принесли, посмотри в тумбочке, она там!

Я открыла дверцу и на пустых полках увидела конверт.

– Я еще тогда не ослепла, – твердила Ирина, – и сразу скумекала: там Луизка!

– Где?

– На почтовую карточку глянь, чего видишь?

Я внимательно посмотрела на лист бумаги, это открытка-фотография. Снимок изображает дом, похоже, старинную усадьбу, под фото внизу идет подпись: «Памятники Подмосковья. Бывший дом купца Калашникова в Терехове, с 1921 года социальный интернат для престарелых».

– Текст на обороте прочти, – велела Малова.

– «У нас хорошая погода», – озвучила я написанную печатными буквами фразу, – это все!

– Да, – шепнула Ира, – все. Договорились мы с Луизой, коли опасность забрезжит, она мне даст знать. «У нас хорошая погода» – это код, а открытка такая, потому что подружка сообщает – живет сейчас в приюте, нам грозит беда, прячься, Ирина. Только мне на земле пару дней осталось, кончился мой страх, собственно говоря, когда в Литвиновку из Веревкина перебралась, я лишь одного боялась, что с тобой не увижусь и истину не расскажу. Открыточка-то не сразу ко мне дошла, она, видно, сначала в Веревкино прибыла, там адрес дома, который я выстроила после пожара, стоит, а уж затем кто-то сказал, что я тут. Верлинда, милая, обними меня, скажи, что любишь!

Чувствуя себя гаже некуда, я выполнила просьбу Ирины.

– Говори, – прошептала умирающая.

– Мама, я люблю тебя!

– Теперь прости меня.

– Мама, я прощаю тебя! – выдавила я с трудом.

Малова откинулась на подушку.

– Все! Теперь мне хорошо! Ступай в сестринскую, пусть отца Михаила позовут. А ты помни, я люблю тебя и стану на небесах о счастье дочери бога просить! Иди скорей, плохо мне!

На ватных ногах я добралась до комнаты медсестры и сказала Полине:

– Ирина просит отца Михаила!

– Сейчас! – воскликнула сестра. – Вы пока тут посидите, я вас чаем напою!

Я уставилась на захлопнувшуюся дверь. Ни есть, ни пить совершенно не хотелось, но сил уйти тоже нет. Съежившись на табуретке, я вытащила из кармана письмо дочери Ирины и принялась за чтение текста, черневшего восклицательными знаками.

Глава 32