– Нежность… – вздохнула Анна, вынырнула из омута памяти и перевернулась на спину, – а облака нежатся под солнцем. Можно грустить о былом, хм… серым осенним днем. Но не сейчас, не в неге летнего зноя, не среди ароматов разнотравья.

Тоска исчезла и более не возвращалась. Девушка и насекомая прекрасно проводили время, не досаждая друг другу. Порой Муха улетала далеко и даже несколько раз вышла замуж, но всегда возвращалась. Не к корзинке с едой, а к своему Лебедю.

Лес так щедро потчевал их своими лучшими яствами, что деревенская пища перестала казаться изыском. Как ей было сравниться с земляникой, черникой и лесной малиной? И дикой вишней, усыпанной еще незрелыми, но красными и сочными крупными бусинами.

Лето заласкало, околдовало подруг, и они уверовали в счастье, позабыв обо всех проблемах, бедах и неприятностях.

Иногда они проводили под звездами всю ночь, прислушиваясь к звукам и шорохам невидимых существ, гуляя вдоль реки и плавая по лунной дорожке. Большая Медведица неспешно проходила над ними и скрывалась в лесу, они шли за ней и догоняли, а потом наступал рассвет.

Странной выдалась ночь, ставшая последней. Сокрушительный, раскаленный ветер ворвался в закат, он мчался с юга и обещал грозу, но не принес даже зарницы. В великой спешке двигались могучие тучи, выбрасывая вперед дозорные клочья. Казалось, что звезды мечутся по небу – от одного облачного просвета к другому. Луна была убывающей, но такой ослепительно яркой, что свет вокруг нее стирал пар от дыхания тьмы, подобно ладони, протирающей запотевшее стекло.

В нескольких метрах от них одна молодая береза вскрикнула, переломилась пополам и упала замертво, погубив под собой куст шиповника. Другие деревья стонали от боли, в страхе тряслись и сгибались, умоляя о пощаде. Одни сосны держались прямо, скрипя, но отказываясь сдаваться.

На рассвете ветер неожиданно прекратился, исчез в одно мгновение, словно его выключили.

Ветви и стебли склонились на юг, указывая путь ночного душегубца, выстланный вырванными веточками, листьями, семенами и лепестками. Анна, став траурной, долго ходила по лесу, но оказалось, что погибли только те молодая березка с шиповником, другие деревья и кусты были живы и здоровы, только истрепаны. Насекомые и птицы с опаской вылезали из своих укрытий, подавая несмелые голоса.

Муха наконец-то вылетела из Аниного рюкзака, в котором пряталась, на последние четыре с половиной часа (показавшиеся ей сутками) от страха впав в некое странное состояние: то ли транса, то ли глубокого сна. И после половину дня она дремала, греясь на Анне, крепко спящей на песке.

Исчезло прошлое, не было будущего, существовало только безмолвное настоящее. Девушка и насекомое растворились во внутреннем покое, не слыша ничего, даже баюкающую музыку реки и летнего зноя.

Глава 15. Зарезали

Внезапно ясная и легкая, свободная пустота исчезла, и Анна с досадой очнулась. Невыносимо душно оказалось ей в тяжелом, непослушном, неуклюжем теле, и думать ни о чем не хотелось. Но мысли суетились, кишели и плавились в голове, горячей и гулкой, словно чугунный котел. После купания стало легче, но ненадолго. Слабость навалилась неподъемной плитой, а сердце то трепетало, словно пламя свечи на ветру, то принималось клокотать ведьмовским котлом.

– Духота, – девушка в раздражении встала с песка, рассеянно и недовольно всматриваясь в марево синего неба.

– Жжж-жарко, – согласилась Муха и предложила, – пож-жалуй, нуж-жно морожж-женое пож-жевать.

Но Анна отмахнулась от нее и, решив, что причина недомогания – отсутствие нормального человеческого отдыха на кровати, отправилась в номер.

Путь к яхте дома-отдыха пролегал через большой холм, поросший травами и цветами, с редкими деревцами берез, лип и диких яблонь.

На вершине холма, словно памятный обелиск, росла раскидистая елка, от нее на четыре стороны тянулись выложенные бетонными плитами дорожки. Анна очень любила ходить по ним: любуясь разнотравьем, но, не топча и не тревожа его. Вот вьюнок с нежнейшими бело-розовыми цветами и сердцевидными листьями, вот хвощ и все былинки-паутинки, мягкая травка и клевер, а вот сиреневые колокольчики и солнечные ромашки.

В тот треклятый день подруги еще у реки заслышали тревожный и болезненный электрический звук. Он вибрировал в воздухе, взвизгивал и скрежетал, терзал, высверливал нервы. Подойдя ближе, они почувствовали тяжелый, едкий запах бензина, такой неуместный среди ароматов лета.

А по зеленому, с памятной елью, холму двигались убийцы. Беспощадные, вооруженные газонокосилками. Палачи в клеенчатых фартуках, покрытых ошметками растерзанной плоти и внутренностей изничтоженных трав и насекомых. Зеленая кровь стекала по черной клеенке.

Кузнечики, пытаясь спастись, в ужасе скакали по бетонным плитам. По тем самым плитам, где девушка раньше ходила, радуясь, что никому не вредит.

– Словно не вьюнок и кузнечиков зарезали, а меня! – беззвучно кричала онемевшая от горя Анна, судорожно прижимая ладони к губам и силясь убежать на непослушных ногах.

– Брось газз-зонокосилку! Не трожь жжж! Мерзз-завцы! – жужжала Муха.