Через «доски-палки, рельсы-шпалы, по рытвинам-по кочкам, по оврагам-по ухабам, все прямо-прямо, а потом в яму», – добрались приятельницы до садоводства «Белые акации». Никакими акациями, ни белыми, ни еще какими-либо, там и не пахло. А пахло гарью, выгребными ямами и жареной рыбой.

Муха дышала полной грудью и рвалась вперед, а девушка, морщась и сдерживая дыхание, оторопело оглядывалась по сторонам.

Странное это было место для отдыха. Истрескавшуюся глинистую землю вдоль и поперек пересекали пыльные проселочные дороги с тщедушной, неживой травой по обочинам. Участки между дорогами были заполнены грядками, прокаженной пленкой парников, кольями и ржавыми бочками. Во всем этом копошились белопузые люди.

– Какая тоска! Как можно так изуродовать лето? – чуть не плача, проговорила Анна.

– Почему жжже иззз-зуродовать? Пригожжж-же зз-здесь, – не согласилась Муха.

Наивная Лебедь до последнего надеялась, что дача Елениной сестры неким волшебным образом окажется «милой и душевной».

План-схема привела их к самому возделанному и обильно засаженному участку. Посреди картофельной ботвы стояли три строения: дом канареечного цвета, васильковый сарай и розовый сортир.

– Роззанчик безз жжж ззадвижжки. Обожжаю! Обжжорство! Вззи, вжжи, – воскликнула изголодавшаяся Муха и ракетой влетела в его приоткрытую дверь.

А девушка, ослепленная весельем красок и подступающими слезами, с трудом открыла калитку, на непослушных ногах прошла к дому, исколовшись о заросли малины и крыжовника, в изнеможении села на крыльцо, закрыла глаза и замерла. Она грезила о несбывшемся.

«Мне нужно было поехать на дачу. Только на нормальную. Жить-то я и в сарае согласна, и все равно, какого цвета он будет. Главное – это природа. Заросли травы, цветочки полевые и земляника, кузнечики с бабочками и хвойные иголки под ногами. Ароматы лета. И чтобы непременно роса. Да, капли росы на листьях манжетки.

А еще – залив. Или хотя бы река. Или озеро. Самое лучшее – залив. Качаться на волнах, смотря в бесконечное синее небо. Этим Подмосковье обделено. Залив был в Питере, но там Он. Я не буду думать о нем, все и так слишком печально. А была бы я счастлива с ним? Конечно, нет. Он гасил мое счастье…»

– Чой те тута надобно? Иди, дамочка, отседа. Ишь, расселась. Ничего страховывать не станем и покупать тоже. Скидки и акции нам без надобности, у нас денег ни гроша, – весело пропищал невесть откуда взявшийся мужичонка.

Он с интересом рассматривал Анну, по-песьи просунув голову в калитку.

– Здравствуйте, а вы Ленин сосед? То есть не Ленин, а сестры ее – Алены Павловны.

– Ага, я не Ленин. Хаа-а-ха! Ильич, маковку! Я Аленин, – еще больше развеселился тот, – живу здеся, у нас с Аленой Павловной канава смежная. А вот ты тут кто такая? Кричи громче, я глухой.

– Я Анна Белолебедева. Меня сюда Елена Павловна в гости пригласила, мы с ней коллеги по работе.

– Слышь, ты хоть Анабелла, хоть Лебедева, по мне что коллеги, что калеки, а неча гостям без хозяев на участке делать. Алена с Еленой в Крым до конца месяца съехала, просила за ейной дачей присматривать. Вот я и стараюсь. А огород поливать не стану, пущай хоть трава не растет.

– А может, станете поливать? – у девушки зародилась надежда на побег с 117-го километра.

– А ей предлагал, но Аленка – курва, а Ленка – стерва. Стану я забесплатно корячиться! Я не святой Бурутина, я – человек разумный и уважаемый. Мне плачено только за присматривать.

– Я вам заплачу, – Анна произнесла роковые слова, которые лишили ее денежной суммы, значительно превышающей стоимость всего Алениного урожая.

Но зато «разумный и уважаемый человек» обязался полностью опекать треклятую дачу Павловых, и Белолебедева со спокойной совестью отправилась обратно на платформу.

Переевшая Муха разомлела и, не в силах летать и жужжать, развалившись, ехала на ее плече.

Глава 12. Поезд – друг мой

Запахи «Белых акаций» остались позади, электричка возвращала приятельниц в город. Муха лениво прогуливалась по стеклу, Анна всматривалась в себя и в пейзаж за окном.

Состав наигрывал мелодии и ритмы, а пассажиры покачивались им в такт. Тела вибрировали, словно в трансе, подчиняясь таинственным и нестройным механическим звукам.

Поезд то утробно ухал, то призывно свистел, набирал темп и вдохновенным оркестром катился по рельсам, заходясь в приветственном вопле при встрече с другими поездами.

Пассажиры, воняя потом и беляшами, болтали без умолку, пытаясь его перебить. Им это удавалось только на станциях, когда состав затихал, словно перелистывая ноты. А женский голос, живший где-то в хребте его кишок, объявлял остановки, как конферансье объявляет номера концерта.

Анна сидела, вытянувшись в струну, нервно прислушивалась к себе и думала, а состав аккомпанировал ее мыслям: