Читаем Мстители гетто полностью

За этим приказом последовал приказ о желтой «заплате». С немецкой пунктуальностью указывался размер заплаты, место, на которое она должна быть нашита, а в конце — все чаще повторяющаяся угроза: «За неисполнение приказа — смертная казнь».

На первых порах среди минских евреев царила растерянность. Люди теснее жались друг к другу, не показывались на улицах, откуда постоянно доносился топот кованых сапог гитлеровцев.

С помощью соседей — белоруссов и русских — добывали самое необходимое, покупали на рынке несколько картофелин (в стране колоссальных урожаев картофеля приходилось покупать поштучно!). С соседнего пожарища приносили несколько щепок — вскипятить воду… Людей с желтыми заплатами на улицах почти не было видно.

Гитлеровские молодчики рыскали по улицам и переулкам в погоне за «еврейскими физиономиями». Если налетят на «подходящего» (часто это бывали грузины, а то и белоруссы), разрежут бритвой одежду в том месте, где должна быть пришита заплата. К комендатуре приводили людей и обливали их с головы до ног желтой краской. На одежде рисовали желтый круг, «могн-довид» или что-нибудь непристойное.

Одну такую группу особенно долго держали на улице возле комендатуры. Их не «красили». Вышел офицер и приказал выступить на два шага вперед тому, кто понимает по-немецки. Никто не двигался с места. Офицер повторил приказ. Многие понимали по-немецки, но никто не выходил.

— Я немного понимаю, — тихо проговорил наконец Илья Мушкин и вышел из ряда.

Когда Мушкин вернулся из комендатуры, показалось, что его начинающая седеть голова совсем побелела, а прямые плечи сгорбились.

На следующий день на всех улицах и переулках будущего гетто был расклеен приказ о том, что «еврей Элиас Мушкин назначается комиссарским председателем юденрата» и что все его распоряжения должны немедленно выполняться.

Распоряжения, написанные на машинке, появлялись по 3—4 раза в день: регистрация освобожденных из тюрьмы, регистрация всего еврейского населения… Ежедневно по утрам все работоспособные мужчины и женщины обязаны отмечаться в юденрате (ул. Мясникова — вне района гетто), а оттуда колоннами в сопровождении немцев отправляться на работу. Все обязаны внести деньги на постройку стены вокруг гетто, все обязаны сдать ценные вещи — золото, серебро, драгоценности на уплату контрибуции… А главное — в течение 5 дней — до 25 июля все еврейское население должно перейти в район, отведенный для гетто.

Евреи стали выбираться из убежищ. Создавалась видимость «порядка», люди начали хлопотать, бегать, просить Мушкина о том, чтобы снизили контрибуционные взносы, чтобы помогли найти квартиру в районе гетто, чтобы отложили срок переселения… Целыми днями возле юденрата стояла толпа, здесь можно было встретить знакомых, узнать, кто остался в Минске, кому удалось эвакуироваться…

Здесь же тайно сколачивались группы пытавшихся бежать, перебраться через линию фронта. Отсюда пятнадцатилетний Фимка Прессман (впоследствии знаменитый подрывник немецких эшелонов) с группой сверстников ушел на восток, добрался до Смоленска, но вынужден был вернуться, так как ему не удалось пробиться через вражеское расположение. Здесь, возле юденрата, из уст в уста передавались самые «последние» известия о «действительном» положении на фронте. Источника этих сведений никто не знал, но ежедневно здесь можно было услышать «оперативную сводку», неизменно сообщавшую о крупных победах Красной Армии и о поражениях немцев, несмотря на то, что отступление Красной Армии тогда еще продолжалось. Но неблагоприятных «сводок» никто и слушать не хотел.

Группы возвращавшихся с принудительных работ на железной дороге буквально осаждались. С жадностью слушали их сообщения: столько-то эшелонов с ранеными ушло на запад, столько-то с «живым товаром» — на восток… Если количество «западных» было больше, это означало: «он» отступает… Если наоборот, то это опять-таки должно было означать, что «его» основательно бьют, что «он» вынужден подвозить все новые и новые резервы… Если, вернувшись с принудительных работ, люди рассказывали, что «их» немец сегодня особенно свирепствовал, это доказывало, что «они нервничают, так как у них дела не веселые»…