Читаем Можно всё полностью

Поскольку я в своем депрессивном запое была безутешна, ему пришлось приехать к нам в гости, чтобы со мной встретиться. Пока он сидел на полу, я улеглась к нему на коленки, тем самым обозначив, что мы с ним одной крови. Обескураженный такой бесцеремонностью, Дима сначала буркнул что-то в стиле: «Я к такому не привы-ы-ык», – но при этом сразу стал меня чесать и даже остался с ночевкой. Москва такая огромная, что, если уж приехал, глупо сразу уезжать. Постепенно наш дом стал превращаться в притон бродяг. Мы с Димой довольно быстро снюхались и уже через пару дней пи́сали с одной крыши в самом центре Москвы (Дима сказал, что именно так нужно закреплять дружбу) и встречали утро у закрытых дверей метро. Нас ждала уйма совместных приключений, и каждый раз эти приключения заканчивались впиской где-нибудь у черта на куличках. Только спустя полгода мы осознали, что каким-то чудом просыпаемся вместе, «даже если уснули в разных местах». Он говорил, что не умеет дружить с девушками, и все-таки между нами никогда не было и намека на какие-то интимные отношения. Пару раз он как бы задумчиво, со свойственной ему ноткой хитрости и артистизма, спрашивал: «Даша! А почему я никогда не пытался тебя закадрить, а?» – не находил ответа, но и кадрить все-таки не пытался.

Дима был одним из самых загадочных персонажей всей нашей разрастающейся с того дня тревел-тусовки. Даже после того как мы создали с ним одну компанию, намотали вместе тысячи километров, жили в одной квартире, видели друг друга и в тоске, и в радости, я не могла наверняка сказать, что знаю этого человека. Кажется, и сам он не знал себя до конца.

Ко всем делам он любил подходить глобально и конструктивно. Решил выпустить книгу – значит, предварительно пройдет по всем телеканалам страны, как по шлюхам Квартала красных фонарей в Амстердаме, не пропуская ни одной двери. Влюбился в девушку – значит, полезет к ней в окно с букетом или снимет комнату в дорогущем отеле, который ему не по карману. Сделал фотографию – значит, триста раз убедится, что она неповторима и особенна, перед тем как ее выложить.

Он любил оставлять впечатление человека серьезного («Когда ты уже делом займешься, Дарья?» – любимый мне вопрос) и даже был способен таким быть, но при этом большего разгильдяя, способного легко опоздать на час или даже год, я не встречала.

– Мне нужно дотянуть любое дело до последнего момента, – объяснял он впоследствии. – И затем совершить героический поступок – все сделать! Если в исполнении какой-либо задачи я не чувствую подвига, то она мне неинтересна!

Его система общения с большинством людей была построена на «интервьюировании». Любого нового человека в компании он закидывал кучей провокационных вопросов, заговаривая зубы, как цыганка, и делал это так профессионально, что человек, сам не понимая, как это произошло, вываливал ему на стол все свои секреты. Люди с таким упоением говорили про себя, что не замечали, как их, казалось бы, беседа переходила в монолог признаний. Сам Дима уходил от ответных вопросов быстро и профессионально, как настоящий воришка, и вскоре знал о собеседнике все, а тот о нем – по-прежнему ничего. Удивительно, но после таких откровений павший под удар расспросов человек начинал испытывать к Диме доверие, как исповедовавшийся святому отцу.

В нем будто уживалось несколько человек – нужно было только знать, с какой стороны смотреть. Он мог быть порядочной скотиной, бесчувственным интриганом, любящим надавить на больные точки других, способным ни с того ни с сего довести человека до белого каления и превратить пустяк в настоящий скандал.

А мог быть глубоко чувствующим, эмоционально ранимым человеком, представителем того вымирающего вида романтиков, которые все еще лазают в окна к любимым женщинам. Но эти свои ранимость и чувствительность он почему-то считал нужным скрывать. Он как будто постоянно защищался от кого-то, не было только понятно от кого. К слову, о женщинах – они у него всегда были. Он с ходу мне пожаловался, что самый большой перерыв в отношениях у него был две недели. Мне захотелось бросить в него чайник.