Через два часа его здесь не будет. А этот вид на Голден Гейт только успел стать красивым… Мы оба чувствовали неизбежность скоротечности этого мгновения, но не стали об этом говорить. Мы уже достаточно раз прощались с другими, чтобы выучить: проще всего расходиться легко, будто увидитесь завтра, а подолгу обниматься с щенячьими глазами и говорить все то, что люди всегда говорят друг другу в одном предложении со словом «гудбай». Он спросил меня:

– Что ты делаешь, когда тебе грустно?

– Грущу по-красивому. Под полной луной и с красивым аккомпанементом. Ведь если тебе грустно – тебе все равно грустно. Так что грустить надо красиво, раз уж так!

– Интересный ответ. Я, наверное, теперь тоже поучусь грустить красиво. А что бы ты хотела, чтобы было, когда умрешь?

– Я хотела бы молочный коктейль. А потом стать дельфином.

– Дельфином? А потом?

– Не знаю. Выйти из круга Сансары, наверное.

– И тогда что?

– Раствориться, исчезнуть. Что там делают, когда уже могут всё?

– Ты мне скажи…

– Ну а ты что?

– Я хочу, чтоб после смерти меня ждала белая комната. Там огромный, бесконечный бар и гора лучшей в мире травы. И ничего, кроме дивана и стола. А на столе огромная стопка дисков, где записана вся моя жизнь. И проигрыватель. Буду сидеть, бухать и смотреть, перекручивать любимые моменты. Потому что многое там стоит того, чтобы пересмотреть.

– У меня такая же мечта. Буду очень расстроена, если мне такой расклад не предложат. Если бы могла записать, что видят мои глаза, записать чувства, не пришлось бы писать. Жизнь круче фильмов.

– Смотря какая жизнь. Моя и твоя наверняка.

Он положил голову себе на колени.

– Ладно. Пойдём спать, – говорю я. – Два часа осталось.

– Это мудрое решение.

Так мы отпраздновали вместе его тысячный день путешествий. И он улетел.

* * *

На следующий день меня начинают раздражать все американцы. Как они связки свои мучают, пытаясь придавать голосу какую-то идиотскую хрипоту. Как несмазанная дверь. Кто-то, видимо, решил, что так круче. И пошли. Племянники Дональда Дака. У вас же рты, а не клювы. Телефон в поезде не ловит интернет – нет музыки, и мне приходится слушать их разговор. Уровень тупости написан на лицах. Он вдруг становится очевидным. Взращенные в теплице помидоры. Вылизанные, ничего не знающие о жизни, не выглядывающие из своей зоны комфорта, своей маленькой коробки. И мне с ними как-то жить.

Я смотрю в запотевшее окно и вспоминаю момент из фильма, когда глупая молоденькая девочка пытается уговорить взрослого мужика с ней остаться и в припадке отчаяния говорит:

– Ну давай хотя бы просто будем трахаться!

Мужик выходит из подъезда, нервно закуривает сигарету и говорит себе под нос гениальное:

– Да о чем с тобой трахаться?

Эта встреча понесла за собой страшные последствия, о которых я тогда и не подозревала.

Никита со мной произошёл. Со мной редко, кто происходит.

Глава 8

Первая популярность и первый друг

Даша:

вчера честно оттосковала по тебе весь день. Такой прям моральный состык. Жалко, хоть бы недельку еще. Мы бы с тобой взорвали этот город. Anyways, I hope you’re fine и что все у тебя пойдет по маслу

Никита:

моральный состык был бесспорно. Может, и хорошо, что только один день, а то и правда взорвали бы город нахер

тут холодно пиздец. у мня пальцы каменеют. Ну, ты видишь это по моему правписанию. и с травой засада, у них тут жестко, неважно даже, героин или трава… все запрещено, и никто не курит

никто, все в ахуе, когда я спрашиваю, где можно вымутить

как будто я органы пытаюсь купить

На следующий день я пошла праздновать Хэллоуин в городе. Улицы были забиты людьми. Подобно карнавалу в Рио-де-Жанейро толпа неслась одним бесконечным потоком. Я придумала себе костюм под названием «красивый кошмар», который мне очень нравился. Точнее, мне нравилось отвечать, что я – красивый кошмар.