Читаем Мозаика теней полностью

Спас меня тот же священник — не каким-то поступком или словами (хотя, возможно, в душе он и молился обо мне), а единственно силой своего страха. Он раньше меня заметил движение монаха, неловко бросился на пол и при этом сбил меня с ног. Копье пронеслось у меня над головой, так как монах не успел изменить направление удара. Выбросив вперед руку, чтобы смягчить падение, я ощутил под собой железную цепь. Это оказалось кадило, которое уронил испуганный священник. И когда монах по инерции шагнул вперед и навис надо мной, я изо всех сил швырнул кадило вверх. Оно треснуло монаха по лицу, горячее масло выплеснулось, и раздался пронзительный вопль, уж не знаю чей — монаха, священника или же мой собственный.

Потом я обнаружил, что стою на коленях. Кожа моя горела от брызнувших на нее капель масла. Подо мной жалобно скулил священник, но монах все еще стоял на ногах и по-прежнему держал копье. Половина лица у него была обварена и приобрела ярко-красный цвет, глаза крепко зажмурились от нестерпимой боли, однако он еще мог собраться с силами и нанести последний удар.

Внезапно рот его широко раскрылся и копье выпало из руки, по подбородку хлынула кровь, а глаза вылезли из орбит. Тощее тело конвульсивно вздрогнуло, прощаясь с отлетевшей душой, и осело на пол.

Сигурд, стоявший позади него, с омерзением посмотрел на короткий меч в своей руке — клинок был в крови почти по рукоять — и молча бросил его на тело монаха. Потом помог мне подняться на ноги, и мы бросились к императору. Чары, наведенные действиями монаха, рассеялись, и в зале поднялся шум, раздавались выкрики и взаимные обвинения. Об императоре все как будто забыли. Неужели он мертв? Неужели все, над чем он трудился и что я поклялся защищать, пошло прахом? Когда мы подбежали, Крисафий, опустившийся на колени рядом с ним, поднял на нас глаза и сказал:

— Он еще жив, но очень плох. Я велю гвардейцам отнести его к врачу.

— Мы будем сопровождать его.

Сигурд хотел последовать за гвардейцами, выполнявшими приказ Крисафия, но тот внезапно остановил его:

— Нет, тебя ждут куда более серьезные дела. Взгляни! — Он ткнул пальцем в сторону окна, откуда было видно, как войско варваров теснит остатки катафрактов назад. — В скором времени варвары подойдут к стенам, и если мы не подтянем силы, чтобы удерживать ворота, наша конница будет уничтожена на глазах у всей толпы. Можешь представить, что тогда произойдет!

Покушение на императора, схватка с монахом, шум и смятение притупили мой ум, и я с трудом понимал, о чем говорит евнух, но упоминание о воротах пробудило в глубине моей памяти важные воспоминания, и я с усилием вытянул их на поверхность.

— Ворота, — пробормотал я.

Крисафий посмотрел на меня как на идиота.

— Да, ворота. Мы должны взять их под защиту.

— В этом и состоял их план! Император был прав. Если бы монах убил его, разбушевавшаяся толпа открыла бы ворота и варвары ворвались бы в город. Но монах потерпел неудачу, а значит, их план провалился!

Сигурд взглянул в сторону окна.

— Похоже, они не подозревают, что их план провалился.

— Тогда нам придется их огорчить. — Острота момента помогла мне собраться с мыслями. — Мы должны доказать вождям варваров, Балдуину и Готфриду, что их усилия тщетны, что ворота никогда не откроются, что мы откроем их разве только для того, чтобы нанести удар всей мощью нашей армии.

— Нет ничего проще, — сказал Сигурд. — Давайте прямо сейчас нанесем удар всей мощью нашей армии. Это уж точно их убедит, что они проиграли.

— Ни в коем случае! Именно этого и страшился император! Он не поблагодарит нас, если мы погубим последнюю надежду на мирное разрешение ситуации.

Крисафий и Сигурд посмотрели друг на друга, потом на меня, и несколько мгновений мы трое представляли собой единственный островок тишины в этом гвалте.

— Ну предположим, — сказал Крисафий. — Но как ты собираешься попасть к варварам?

О том, чтобы выехать через дворцовые ворота, когда противник находится совсем рядом, не могло быть и речи, и мы потеряли несколько драгоценных минут на то, чтобы, двигаясь вдоль стен, добраться до Адрианопольских ворот. Примыкающий к ним квартал города превратился в военный лагерь. Собранные здесь легионы выстроились в несколько длинных рядов — скорее для того, чтобы преградить толпе подход к воротам, чем для нападения на врага, — но между ними и стенами оставался свободный коридор для нашего проезда. Нас было семеро: Сигурд, я, трое варягов, переводчик, которого мы нашли в канцелярии, и мертвый монах, подвязанный к моему седлу. Мы ехали не на армейских жеребцах, а на конях императорской почтовой службы, сила которых была в их скорости, и потому моя лошадка, непривычная к двойной тяжести, еле поспевала за остальными.