— Пока что нет. Памятуя о святости сегодняшнего дня, он отдал лучникам приказ стрелять поверх голов, а если варвары подступят слишком близко, метить в коней. Враг стучится в наши ворота, а он все еще надеется, что удастся решить дело миром, и не признает, что это глупо. Но завтра фортуна изменит варварам. Даже император не может вечно игнорировать рев толпы, и если варвары предпримут еще одну атаку, ему не останется ничего иного, как только уничтожить их. Именно этого требует от него народ.

— Но что, если в этой битве он потерпит поражение? Что, если враг прорвет наши укрепления и ворвется в город? — Увидев, что губы Крисафия складываются в презрительную усмешку, я поспешно закончил: — И как насчет монаха? Ведь он наверняка воспользуется ситуацией для нанесения удара!

Неожиданно Крисафий захихикал:

— Великая пятница — самый подходящий день для принятия мученической кончины. Но не волнуйся за императора: он никогда не остается один, его постоянно сопровождают гвардейцы, члены семьи и сановники. А чтобы открыть ворота вопреки желанию тех, кто их охраняет, одного человека явно мало. Уж если тебя это так тревожит, отправляйся к воротам и стой на страже, если, конечно, не предпочтешь и на этот раз тепло собственной постели.

— Во мне осталось еще достаточно солдатской закалки, и в случае необходимости я могу спать где угодно. Но я беспокоюсь за своих дочерей. Если они станут жертвами беснующейся толпы, я себе этого не прощу.

Крисафий слегка оскалился.

— У каждого человека во дворце есть семьи, Деметрий, и всем этим женам, дочерям и сыновьям придется ждать в своих домах вместе с остальным народом. Неужели ты действительно не соображаешь, что важнее: обязательства перед двумя девочками или долг по отношению к миллионам жителей империи?

Подобного пренебрежения я не мог стерпеть.

— Если империя не способна защитить мою семью, тогда я в ней не нуждаюсь! Мой долг — быть вместе с родными. Ты бы и сам понимал это, если бы не был бесплодным мулом!

Я пожалел о своих словах, едва они вылетели у меня из уст, но после тяжких испытаний прошедшего дня мне трудно было сдержаться и не дать волю чувствам. Щеки Крисафия залила краска гнева, и я не стал дожидаться, пока он взорвется.

— Я отправляюсь на защиту своей семьи. И на твоем месте, Крисафий, я бы не стоял завтра чересчур близко к окнам.

Развернувшись на пятках, я твердым шагом направился к выходу, так и не замеченный раззолоченным обществом, которое продолжало все с тем же пылом обсуждать все те же аргументы. Ни Крисафий, ни гвардейцы не пытались меня остановить, и бронзовые двери закрылись за моей спиной. В подавленном настроении я спустился по лестнице и уже добрался до второго двора, как вдруг позади меня послышались торопливые шаги и чья-то рука легла мне на плечо.

Я обернулся и увидел перед собой красивого молодого человека с приветливым выражением лица. Его далматика, сшитая из ткани тончайшей выделки, была закреплена у ворота фибулой в форме льва, а орнамент тавлиона[33] свидетельствовал о высоком ранге, необычном для человека его возраста.

— Прошу прощения, господин Аскиат, — дружелюбно произнес юноша высоким голосом. — Мой господин, император Алексей, увидел, что ты уходишь, и просит тебя остаться во дворце. Он полагает, что завтра ты ему понадобишься.

— Когда я уходил, император был занят проведением военного совета. Как он мог меня заметить?

— У моего господина есть не только уши, но и глаза, и он умеет распределять внимание. Согласен ли ты остаться?

Трудно было устоять против его молодой жизнерадостности, но мною владела сейчас единственная мысль.

— Мне необходимо вернуться домой. Я беспокоюсь за безопасность дочерей, и у меня есть подозрения, что завтра на улицах будет гораздо опаснее.

— Император разделяет твою озабоченность. Он пошлет гвардейцев, и те доставят твоих дочерей во дворец.

Это предложение лишило меня сил сопротивляться. Хотя во дворце тоже было далеко не безопасно и здесь кипели такие же страсти, что и в городе, моим девочкам явно было бы лучше за его прочными стенами, рядом со мной, чем во власти толпы. Я кивнул в знак согласия:

— Хорошо, я останусь.

Молодой человек слабо улыбнулся.

— Спасибо. Это будет для императора большим утешением. Один Бог знает, что может произойти в этот проклятый день.

— И в самом деле проклятый, если единственным утешением императора станет моя поддержка.

— Сегодняшний день был очень трудным. Враги императора пошли в наступление, и его друзья окружили трон подобно верным псам. У него не так много возможностей, да и тех становится все меньше. А ведь это всего лишь первое дыхание бури. — Он рассеянно теребил застежку фибулы, глядя в небо, словно пытался найти там предзнаменования. — Боюсь, что завтра эта буря разразится.

κζ