Читаем Мова полностью

Я просунул кисти рук в окошко в двери, через которое обычно подвали еду, и на запястьях защелкнулись наручники. Меня повели гулкими коридорами, покрашенными в зеленый, но не в другую камеру, а в другой корпус, который находился рядом с изолятором. Тут царили китайский сайдинг и плакаты о сотрудничестве со следствием как единственном источнике любви, счастья и благополучия. Я шел, рассматривал фотоснимки лучших оперативных работников Центрального района, и в голове моей звучала «А-ли-луя!» Генделя. Меня распирало от щенячьей радости, от необъяснимого экстаза – таким праздником для меня была эта краткосрочная возможность покинуть камеру. Меня перло от простого факта, что я – жив. У дверей из уплотненного белого ПВХ с официальной шильдочкой «Следователь по делам, связанным с незаконным оборотом наркотиков» с меня сняли наручники и пропустили внутрь. Конвоир закрыл дверь на ключ снаружи, как будто следователь тоже мог сбежать. Я осмотрелся. Небольшая комната была залита ярким, нестерпимо ярким, небесным светом из окна. На окне были решетки, но какая разница! Там, за стеклом, жили своей жизнью люди, а на ветке дерева сидел воробей. Окно привлекло мое внимание настолько, что я не сразу заметил следователя – он сидел за столом, залитым теплым солнечным светом и внимательно наблюдал за мной. Лицо у него было моложавое, а голова – бритая. Но главное – добрые глаза. — Садитесь, — предложил он и кивнул на стул, который находился не напротив стола, а сбоку.

Я сел и широко улыбнулся. Из окон уже слышалось весеннее чириканье. Лужи искрились, бросая отблески на светлые стены комнаты, в которой мы сидели. У меня появилось ощущение, что из ада я попал сразу на небеса. Моя эйфория, как я понимаю сейчас, была реакцией на то, что в кровь снова начал поступать кислород. Кислород, которого там, в нашей душной крысиной норе, освещенной безжалостными лампами дневного света, почти не было. — Ну, давайте знакомиться, товарищ наркоман, — следователь кивнул мне. И что самое странное – он сказал это на мове. — Знакомиться? – я автоматически повторил за ним это слово по-белорусски. Слово, произнеся которое, как я думал, можно было сесть. Но чего мне сейчас бояться? — Знакомиться, – настоял он. — Я следователь по особо важным делам Госнаркоконтроля. Меня зовут…— тут он сделал паузу, будто бы вспоминая, как его на самом деле зовут. И продолжил, – меня зовут Язэп Лесик[40]. И не удивляйтесь. Нам разрешено вести работу на мове с теми, кто от нее пострадал, – следователь сочувственно смотрел на меня. — Вам это уже не повредит, а нам будет полезно. — Я бы лучше, наверное, все-таки по-русски, – попробовал возразить я. — Но почему? – он поджал губы, и я понял, что лучше мне с ним не спорить. – Почему? – он обратился ко мне по имени. – То, что вы употребляете мову, выявит любой врач. От искренней беседы со следователем на мове вам будет только лучше, не так ли? Я пожал плечами. Посмотрел ему в глаза. Нет, человек с такими глазами не может предлагать что-то нехорошее. К тому же лужи бриллиантово искрились, отбрасывая отблески на стены комнаты. Как в такой обстановке можно кому-то не доверять? — Хорошо, — сказал я. – Давайте говорить на мове. Вы меня, главное, только на лечение не направляйте. Лучше застрелите. — О, да! – развел он руками. – Сейчас на самом высоком уровне обсуждается этот вопрос, и мы склоняемся к выводу, что лечение от мовы – это ошибка и перегиб. Потому что оно убивает не связи между нейронами, оно убивает… Поэтому нет, на лечение мы вас пока направлять не будем. Хотя, конечно, степень интоксикации вашего сознания наркотиками очень высокая. Вы, наверное, и сами с этим согласитесь.