Но, как ни странно, живая жизнь предоставляет огромное количество удивительных примеров, доказывающих, что все возможно. Микола Бажан, например, не знал грузинского, а его перевод «Витязя в тигровой шкуре» признан лучшим из существующих. Не знали грузинского ни Борис Пастернак, ни Николай Заболоцкий, ни Павел Антокольский, но первый блестяще перевел Бараташвили, второй — Важа Пшавелу, а третий — множество стихов и поэм современных грузинских поэтов. Лучшим из существующих переводов Франсуа Вийона признан перевод Леонида Первомайского, а между тем он не знал не только старофранцузского, на котором создан подлинник, но и современного французского. Не знал Первомайский, конечно, и подавляющего большинства из пятидесяти двух языков, с которых переводил, создавая свою уникальную книгу «Баллады народов мира». А Жуковский, например, перевел знаменитую поэму «Наль и Дамаянта», не только не зная языка оригинала, но даже не имея русского подстрочника, и воспользовался немецким подстрочником Рюккерта и Боппа!

Как это им удалось? Как, например, сумел А. Тарковский воспроизвести по-русски эпос «Сорок девушек», не зная каракалпакского языка и пользуясь лишь подстрочником?

Вот тут-то, пожалуй, и надо сказать о причине поэтических неудач, постигших переводчиков — знатоков и эрудитов: о поэтической интуиции. Да, да, именно об этой полумистической и научно необъяснимой способности почувствовать не только то, что содержится в подстрочнике, но и как оно художественно выражено.

Можно быть полиглотом и досконально изучить оригинал, но, не обладая этой чудодейственной способностью истинного поэта и даже владея версификацией, как владел, скажем, Вильгельм Левик, переводить так, что Верлена не отличишь от Камоэнса, что, кстати сказать, у него нередко и получалось. А уж если это будет перевод стихов здравствующего поэта, то, прочитав, такой формально мастерский и точный перевод, он не скажет: «Внешне не похоже, но стихи мои», как сказал Янка Купала, читая свои стихи в переводе Максима Горького.

Из этого, конечно, не следует, что поэту не надо знать иностранных языков. Что и говорить, хорошо бы! Но уж если знать, то не в рамках университетских программ, которые освобождают от подстрочника, но не дают возможности почувствовать «запах» прочитанного. Сколько несуразностей допускают переводчики, знающие язык кое-как, но уверенные в том, что знают по-настоящему! Такой ведь не станет проверять себя и с помощью словаря. В результате, например, украинское слово «квиток» (билет) переводится как «цветок», «худо́ба» (скотина) как «худоба́», «багатьох» (многих) как «богатых», «луна» (эхо) как «луна», «ціпок» (палка) как «цыпленок»… Кое-кто даже украинское слово «переводити» понял как «переводить», хотя значит оно «портить», что, впрочем, в данном случае следует считать уместным. Но поскольку нечто подобное возможно не только в отношении близких языков, которыми являются русский и украинский, то я затрудняюсь сказать, что лучше — знать язык кое-как или вовсе не знать и пользоваться услугами подстрочника.

Я уж не говорю о том, что мы живем и работаем в многонациональной стране, говорящей и пишущей на множестве языков, и обязаны быть, как сказал Антокольский, «офицерами связи» между многими культурами. Можно поселиться в Узбекистане на несколько лет, хорошо изучить и даже в совершенстве владеть узбекским, но переводить-то мы должны и с других. Как быть в таком случае? Ведь речь идет об интернациональном долге.

Мне бы не хотелось, чтобы те, кого нынче называют эрудитами и знатоками, сделали из моих высказываний вывод, будто я предлагаю издательствам отказаться от их услуг. Нет, этого я не предлагаю. Ведь переводить нужно не только великих поэтов с их железным стихом, но и многое другое, не предназначенное для вечности. Я хотел бы лишь одного — чтобы они не превращались в судей и не стремились поучать: если поэт умеет переводить, то этим самым уже и доказывает, что знает, как это делать.

1984

Перевод автора.

ТАК БЫЛ ЛИ ГОРАЦИЙ ПАНИКЕРОМ?

Мое стихотворение «Гораций» почему-то стало поводом для дискуссии на страницах «Литературной газеты», в которой приняли участие литературоведы, критики и читатели. Разговор начался с выступления литературоведа Я. Гордина, который обвинил меня в нежелании или неумении увидеть в поведении великого римского поэта то, что мой критик считает главным и определяющим, а также в стремлении зарегистрировать в поэтической форме такие факты из биографии Горация, которые являются второстепенными, то есть нехарактерными.

Таким образом, смысл статьи Я. Гордина заключался в том, что, изображая историческую личность, писатель должен отбирать лишь те факты, которые обосновывают ее социально-историческую роль, иначе говоря, с самого начала подчинять факты заранее выработанной авторской концепции.