Откуда могла возникнуть эта неожиданная тяга к медицине и доверие к ней? О чем они говорили — о неких национальных русских особенностях или совсем о другом — о прямой связи с процессами, происходившими в жизни народов всех европейских стран, будь то Франция, Голландия или Англия? Ведь именно в эти десятилетия анатомия и физиология становятся предметом всеобщего увлечения. Имена врачей начинают соперничать по своей популярности с именами государственных деятелей, а собрания анатомических препаратов составляют первые публичные музеи.

И вот в Москве стремительно растет число ученых медиков и уменьшается число «рудометов». Становится значительно меньше даже зелейщиков. Зато ширится Аптекарская палата, где лекарства изготовлялись под «досмотром врачей». Целый аптечный городок можно и сегодня увидеть на углу Воздвиженки и Ваганьковского переулка, за дворцовым зданием Музея истории и теории архитектуры.

Если кто и мог соперничать с врачами по стремительному росту численности, то это только мастера печатного книжного дела. За 18 лет, прошедших после первой переписи, их число увеличивается без малого в 7 раз. И косвенное свидетельство уважения к профессии — земли под дворы им отводятся не где-нибудь, а рядом с московской знатью и именитыми иностранцами, в устье Яузы.

Но все равно потребность в печатниках опережает любое строительство, так что на первых порах многим приходится селиться скопом, лишь бы иметь крышу над головой. Так и появляется в переулке, «что от Зачатия мимо тюрем до Варварского мосту», перенаселенный двор «нового Печатного заводу подьячего Василия Бурцева, людей у него Степанко Михайлов, Ерошка Иванов, Терешка Онаньин, да захребетники: словолитец Терешка Семенов сын Епишов, да сторож Печатного двора Якушко Григорьев, да резец Лучка Иванов, да калашник Онофрейко Васильев».

А ведь имена эти вошли в историю русской культуры! Василий Федоров Бурцев-Протопопов не только подьячий-администратор. Он же и печатный мастер. Ему московское книгоиздательское дело обязано своим обновлением, введением наборного орнамента, титульных листов, изданием самой популярной книги XVII в. — Азбуки.

Василий Бурцев наладил связь с украинскими книгоиздателями, и он же отстраивал каменные палаты московского Печатного двора после пожара 1634 г. на Никольской улице. Лучка — Лукьян Иванов оставил по себе память в авторских гравюрах.

И все было бы простым и понятным, если бы число печатников продолжало, пусть даже не так стремительно, расти в течение столетия. Но в том-то и дело, что после переписи 1638 г. число печатников начинает сокращаться. В середине 1660-х гг. их в Москве уже в 1,5 раза меньше, и дальше все замирает примерно на том же уровне, будто интерес к книге затухает. Могло ли так случиться, и если могло, то почему?

Конечно, сказалась на печатных делах наступившая смерть Бурцева. Не могла не сказаться и последовавшая после нее передача Печатного двора в ведение приказов, а это означало введение чисто бюрократических методов руководства. И все-таки главная причина — в культурной политике пришедшего к середине века к власти царя Алексея Михайловича, куда более консервативного и придерживавшегося дедовских обычаев, чем его отец. Недаром Михаил Федорович и разрешает и поощряет ношение западноевропейского платья, тогда как Алексей Михайлович не просто запрещает, но и грозит за нарушение запрета нешуточными наказаниями.

Праздник Входа Господня в Иерусалим. 1636 г. Рисунок А. Олеария

Соотношение профессий — эта простая арифметика была как барометр того, как и чем жила Москва. В 1620 г. здесь печатников столько же, сколько иконописцев, а музыкантов столько же, сколько певчих. Причем первых двух втрое больше, чем вторых.

К концу 1630-х гг. певчих становится вчетверо больше, музыкантов — впятеро, печатников — в 7 раз, а вот иконописцев — всего лишь втрое. Их число останется неизменным вплоть до петровских лет, хотя население Москвы беспрестанно увеличивалось. Значит, все более отчетливо давала о себе знать потребность в каком-то ином виде изобразительного искусства.

Еще через четверть века певчих станет вдвое больше, зато в четыре с лишним раза увеличится число музыкантов. А ведь это действительно поразительно. Значит, не увеличивались религиозные настроения — певчие в основном были связаны с церковной службой. К тому же музыканты, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не связывались с православным богослужением, явно свидетельствуют о росте «мирских» настроений и потребностей.

СМОЛЕНСКИЙ ШЛЯХТИЧ