Читаем Москва - столица полностью

Громоздкая, требовавшая для своего сооружения множества брусьев, досок, канатов, проволоки, каждая «машина» служила только для определенной постановки. Монтировалась «машина» в подвальном этаже, выводилась на уровень сцены, и к ней подводился со всех сторон съемный, составленный из отдельных щитов пол. Разбиралась «машина», разбирался и прятался пол — одна из самых ценных частей театрального оборудования.

Миронов. Актер на сцене

Значит, в действующем театре 1730-х гг. пола на сцене не только не было — между постановками его и не могло быть.

Доказательство отрицания превращалось в доказательство утверждения.

Между тем история театра на Красной площади становилась все более ясной. Первые успешные сезоны. Относительное затишье после переезда двора в Петербург. И гибель в очередном грандиозном пожаре Москвы 1737 г. Пожар был так велик, что составленный после него план Москвы представлял практически новый город. Театра на Красной площади в нем уже не было.

Но имена связанного с театром штата — костюмеров, смотрителей бутафории, гардероба — очень скоро появляются на листах документов. О восстановлении постройки речи не было. Зато одним из первых распоряжений вступившей на престол Елизаветы Петровны становится указ о строительстве нового театра — на этот раз в Лефортове. Ему давалось название — Оперный дом.

В этом заказе очередная императрица не смогла отказать придворному архитектору ненавистной ей Анны Иоанновны, хотя весь придворный штат сменила немедленно. И не Оперный ли дом определил будущую судьбу Растрелли? Он не только сохранил за собой старую должность, но и превратился в любимого архитектора дочери Петра.

Все повторялось сначала — требования на материалы, расчеты со строителями, описание работ, приказы Растрелли.

Снова строилось деревянное сооружение на каменных столбах — для выведения сплошного фундамента не хватало времени. Архитектор и так творил чудеса: распоряжение о строительстве последовало в феврале — в июле подрядчики сообщали, что «оперный дом мы, именованные, построили совсем во окончание». И это на 5 тысяч мест (наш Большой театр вмещает около 2000 зрителей) — партер теперь уже с постоянными рядами, амфитеатр с рядами обитых красным сукном скамей «без перил», три яруса. Потребовалось для этого на несколько месяцев 450 плотников, 150 солдат, 20 каменщиков для фундамента и печей, 16 столяров, 6 кузнецов, токарь, паяльщик, 12 живописцев и в заключение 40 штукатуров «для прибивки и выбеливания холста», которым обтягивались стены.

Мода не могла не сказать своего слова. Стены и потолки затягиваются грунтованным беленым холстом под штукатурку. Столбы в зале вытачивают «в ордене доришском» — дорическом ордере, имитируя мраморные колонны. Ложи со стороны зала расписывают под мрамор, обивают по барьеру алым сукном с золотым позументом. Улучшают акустику — на потолке насыпается слой кожаных опилок, глушивших эхо. Дощатые полы промазывают глиной, засыпают песком и по песку покрывают двойным коровьим войлоком, скрадывавшим шум шагов.

Доходят руки и до внешних шумов: особенно много их было от наезжавших саней и карет. И вот для кучеров — «чтоб не зябли» — сооружаются избы. Для лошадей на большом расстоянии от театра ставятся перегородки — «чтоб во время того действия оные лошади отнюдь близко тому дому не стояли и от того шуму и крику не было».

А рядом повторялись старые просчеты. Не удавалось толком натопить зал. Не помогали ни дополнительные печи по его углам, ни печи в ложах. Царскую ложу и вовсе пришлось перегородить стеной с застекленными окнами. В образовавшейся задней комнате топилась печь, и озябшая Елизавета Петровна, если становилось от холода невмоготу, наблюдала действие через приоткрытое окно.

Но главное — по-прежнему не хватало мест. Опять пришлось разбирать ложи скрепя сердце — какой же настоящий театр без лож! — ставить сплошные круговые скамьи. Все равно современник, первый историк русской музыки и театра Якоб Штелин вспомнит: «Стечение народа на этот первый зингшпиль (оперу) в городе, насчитывающем свыше полмиллиона жителей, и знатного дворянства со всего государства было так велико, что многие зрители и зрительницы должны были потратить по шести и более часов до начала, чтобы добыть себе место... Таков был всеобщий успех этого первого зингшпиля в Москве, и столь широко был развит среди московского дворянства вкус к такой совершенной и пленительной музыке».

Вот только прав ли был Штелин, когда вспоминал об одних дворянах? Дело не только в том, что в Москве их жило не так уж много, чтобы заполнять каждый раз многоярусный зал. Трудно предположить, что каждый дворянин стал заядлым театралом, готовым дежурить на одних и тех же спектаклях. Но есть и другие доказательства того, что в зрительном зале сидели не одни дворяне.