Читаем Москва полностью

С тех пор один взгляд на эти чернила, даже воспоминания о них моментально передергивают всего меня. Но, забавно, даже после достаточного распространения немарких шариковых ручек, вначале, правда, исключительно западного производства, нам в школе не позволяли пользоваться ими, полагая, что это приведет к тотальному ущербу нашего почерка. Вследствие же его нечеткости неумолимо, в строгой закономерности взаимоповязанностей всего идеологизированного космоса, наше строгое, выверенное образование, естественно, пойдет сикось-накось. Результаты чего просматривались прямо катастрофические – тотальное крушение личности, деградация и измена Родине.

По той же самой причине девочкам запрещалось приходить в школу сначала в капроновых чулках, а затем в брюках. Обычно в дверях школы стояли так называемые санитары с красными повязками. Мне тоже доводилось быть в их почетных рядах. Мы заставляли показывать руки вверх ладонями и тыльной стороной, проверяя чистоту их помывки. Затем осматривалась шея и начищенность ботинок. Изредка, выборочно, некоторые уводились в специальные боксы, раздевались и осматривались на предмет личной гигиены. Если возникали проблемы с сопротивляющимися, вызывались дежурные по школе из старших классов, которые парой щелчков по лысой голове или ударом в подвздошье смиряли всякий бунт и уносили уже горизонтальное тело для той же самой процедуры. Провинившихся же в одежде или в чистоте какой-либо из частей нежного их тела девочек наша заведующая учебной частью уводила к себе в кабинет. Там она заставляла снимать недолжные чулки и нижнее белье. По рассказам невинных еще школьниц, оставляя их стоять голыми, начальница обходила их с мрачным лицом. Трогала за грудь или пах, потом тяжело произносила:

– А это что?

– Что? – спрашивала растерянная провинившаяся.

– Это, я спрашиваю, что? Грязь! – и резко ударяла по указанному месту линейкой. Затем начинала больно похлестывать вдоль спины. Потом все чаще, чаще, сильнее и сильнее. Затем вдруг останавливалась с глазами, исполненными искренних слез:

– Бедненькая моя, тебе, наверное, больно. Но ты ведь сама виновата.

– Я-а-аа… – всхлипывала наказуемая.

– Да, да, виновата, виновата! И не возражай! Вот здесь что? – она указывала на какое-то пятнышко на левой маленькой грудке.

– Что здесь? – продолжала всхлипывать ничего не понимавшее дитя.

– Грязь здесь. Вот что, – и начинала усердно тереть указанное место. Потом чуть нежнее. А затем и вовсе уж ласково. Затем, прижимая, почти вдавливала в себя несчастную, застывала, почему-то вывернув голову, глядя в потолок и тяжело дыша. Затем приходила в себя, выпрямлялась, одергивала одежду и говорила строгим голосом:

– Чтобы этого больше не было. Поняла?

– Поняла… – отвечала голая, дрожащая девочка.

– Одевайся и иди.

– Хорошо.

– И никому не говори, чтобы самой потом не стало хуже. Чтобы стыдно не стало, когда все узнают об этом, – завершала она разговор.

– Хорошо, – бормотала девочка.

Быстро и торопливо одевалась под косым взглядом начальницы.

– Чтобы больше никаких этих штучек, никаких капроновых чулочков. Ходить надо в простых. Надо быть скромной и чистой. Без всяких там развратных причуд. Ну, милая, иди.

Так же боролись в школе против прочих недопустимых новшеств и вещей, типа причесок, туфель на минимальном каблуке, наручных часов и т. п. Борьба проходила, надо сказать, вполне успешно. В общемто, как я сам вижу и понимаю по результатам перестройки, в том была своя высшая правда. Да что теперь сокрушаться-то!

Так вот, утерев испачканным пальцем подвижный кончик своего носа, я отправился выкидывать мусор. Потом в школу.

Зима была снежная. Зимы были тогда, как я уже неоднократно говорил, жуть какие снежные. Обычно по краям улиц скапливались гигантской высоты сугробы, сгребаемые усердными дворниками. Задолго до рассвета, мучимые последними тревожными сновидениями, вы могли слышать уже первые скребущие, поскребывающие, мышинообразные звуки, столь знакомые нам по повседневному соседству с подобными же, производимыми многочисленными обитателями межстенных переборок московских квартир. Чуть позднее вы выскакивали на улицу, поспешая в школу под яркими, ослепительными лучами незамутненного солнца, многократно усиливающимися, перекрещивающимися, вспыхивающими почти в аннигилирующей силе в точках пересечения и отражающимися под разными углами от бликующего снега. Глаза буквально ломило от яркости. Стремящиеся за вами, вдоль вашего движения, вершины снежных каньонов скрывали не только бегущих параллельно, переговаривающихся звонкими детскими голосами ваших соучеников, поспешающих в ту же самую школу, но даже верхушки не маленьких домов. Уже выскакивая из легких, светлых, прохладных тоннелей прямо к школе, вы почти сталкивались с приятелями и веселой толпой вваливались в школьный подъезд.