Читаем Москва полностью

Я молод. Я безумно молод. Я все еще безумно молод. Ну, молод достаточно, что, вспоминая нечто, никак не могу себе представить, что это вот есть из прошлого. Вернее, откуда-то. Но ведь не из будущего же. Представляется, что из какого-то чужого. Вернее: а не из чужого ли? Как иногда нечто чужое, рассказанное, особенно во вторичном уже пересказе, как бы становится собственным. Хотя обычно остается, конечно, некоторая его пришлость, чуждость, что ли. Но, обрастая всяческими детальками, добавками, зачастую становится более близким, чем чистое свое, редко выковыриваемое на свет. Оно свое в чистой идее. Оно почти не поддается овладению.

Хотя отчего же?

Вот пример.

В Москве это происходило. Как и все значимое. Помню, стояли дикие морозы. Ну, где-то под 60. Не помню по какой шкале, но именно 60 градусов. Видимо, все-таки не по первой, не по второй, а по некой немыслимой третьей, где эти 60 в переводе на обычную нашу, на Цельсия например, значили бы и вовсе что-то уж немыслимое. Например. 785АБ, или 211КГЧП. И сопровождаемое, например, тотальным обрастанием швеллероподобными костными образованиями или прорезанием до уровня первичного кристалла – в общем, что-то даже не из второй, а третьей антропологии. Или вовсе уж – введение танков в центр Москвы, отмена гражданских прав с объявлением чрезвычайного положения по всей территории страны и комендантского часа, после наступления которого разрешалось стрелять без предупреждения во все стороны. И стреляли. В ночное время мелькали какие-то призрачные тени, вослед которым испуганные часовые беспорядочно палили, сами вдруг замирая и падая на жесткий ледяной покров с маленьким пулевым ранением в груди, которое постепенно разрасталось красным пятном и огромной буроватой лужей, затекающей под неподвижное тело. Ну, танки пришлось вывести, так как промороженные насквозь экипажи присыхали к броне в виде окончательно обезвоженных мумий. Выводили танки, естественно, другие экипажи, присланные другими властями, следующими совсем другим правилам общественной, политической и экономической жизни. Все стихало, даже вымирало.

Да, морозы тогда стояли неимоверные, значительные, серьезные, не идущие ни в какое сравнение с нынешними, милосердно или уж по полнейшему безразличию ко всему здесь ныне происходящему приготовленные и спущенные специально для расслабленных новых наросших поколений. А дети ведь раньше домой без отмороженных пальцев или носов с улицыто не возвращались. А летом, кстати, жара тоже была покруче нынешней. Тоже на уровне 450НД! Но не о жаре сейчас речь.

Так вот. В ту зиму все смерзлось в некую одну большую, гигантскую прямо (по размерам как-никак положенной здесь и для того страны) сложнорельефную, порой корявую поверхность, по которой можно было бы долго, беспрестанно возвращаясь в начальный пункт, как по ленте Мебиуса, кататься на санках. Так и катались. Тогда очень любили кататься на санках. Тогда просто и не существовало других развлечений. Ну, на коньках еще катались. Накручивали на валенки отдельные металлические полозья и бежали по любой более-менее скользкой поверхности. Спотыкались, врезались носом в какой-нибудь металлический поручень, кровь фонтаном брызгала из носа на белый, словно специально для того высветленный, приготовленный, снег. Ну, пережидали, бежали дальше. Раньше это происходило так. Но с катанием на санках это не шло ни в какое сравнение. Обычно, как выходили на улицу – так за санки. Забывали про школу, институт, учреждение, завод, базу овощную и военную базу. Все улицы сверкали, испещренные траекториями проносящихся стремительных санок с чернеющими поверх их, кое-как и чертте во что одетыми людьми, насельниками Москвы. Выходили строгие законы о штрафах для пойманных за подобным занятием, об отрубании рук, укорочении ушей. Потом я неоднократно встречал этих изуродованных строго по закону и в общественную пользу. Ничего не помогало. Да и не могло помочь. Была просто зима.