Читаем Москва полностью

Подобное же, во всяком случае, сравнимое, зримое количество особей, но человеческих я наблюдал в конце 50-х у памятника великого, в свое время сверх всякой меры возносимого, как в той же мере ныне поносимого, поэта Маяковского. Была весна. Но и была одновременно весна духовного возрождения. Это политическое и природно-климатическое потепление собирало свободолюбивую младодемократическую молодежь на вышеупомянутую площадь. Быстро перезнакомившиеся, обуреваемые одними страстями и иллюзиями, молодые люди вдохновенно читали друг другу непозволительные, доморощенные, но волнующие стихи, переходя постепенно ко все более и более критическому образу высказывания при попутной нелицеприятной оценке нынешнего состояния общества и действия властей. Зачастую, страшно сказать, звучали прямые обращения и призывы к чему-то такому пугающему, преобразовательному. В память мне врезался образ одного молодого человека, виденного мной как-то на площади и встреченного неожиданно возле метро «Беляево», тогда еще не существовавшего, не бывшего в проекте даже. Далеко от центра. Я тогда проживал в этих непрезентабельных местах. Я был поражен и ослеплен, как если бы, скажем, нынче встретив поп-звезду на проселочной дороге. Или уж вовсе – подняв глаза, обнаружить прямо перед собой стоящего и пылающего одновременно ангела. Но он, не ангел, а яростный человек во плоти, шел мне навстречу, естественно, не замечая меня, пожирая дорогу стремительным, напористым шагом. Это одно уже могло заворожить меня, колченогого калеку. Уже потом я стал сильным самостоятельным двуногим футболистом. Вернее, наоборот, это было раньше. Хотя нет, если бы раньше, то как бы мог я его повстречать? В общем, неважно. Он, стремительно пожирая рваное весеннее пространство, неумолимо приближался ко мне, не принимая меня даже во внимание. Свежий ветер плотно облегал его, как корпус решительного миноносца времен Первой мировой войны. Мощные бетховенские кудри развевались, отброшены назад. Лицо с такими же крупными сжатыми бетховенскими губами, с прикрытыми, как у посмертной маски, припухшими глазами, с чуть расплющенными скулами и мощными надбровными дугами было отполировано для вечности. Лицо самой молодости, но и величия. Свободы, воли и непобедимости. Лицо недосягаемого идеала, явленного поклонению для моментального забвения, дабы не быть им испепеленным и уничтоженным. Я забыл его. Уже позднее я узнавал его на многих фотографиях – лицо известного диссидента, измученного жизнью, лагерями, отсидками, но по-прежнему мощное и неистовое. А я был слаб, немощен. Он же был вестник будущего.