Читаем Москва полностью

Я сползал с мягкой горы и выходил в свежее прохладное пространство, правда, для меня ничем не преимуществовавшее перед спертым воздухом милого Ксениного обиталища. Иногда я сразу после этого шел к другой старухе, тоже из бывших. Но бывших, видимо, на достаточно высокой ступени социальной иерархии. Вполне возможно, она происходила даже из семьи прежних владельцев всей этой квартиры. Возможно, единственная выжившая из всего семейства. Она была сухая и строгая. С ней уж не пошалишь, не поболтаешь по-свойски. Ее относительно огромную комнату почти полностью заполнял черный, блестящий, непонятный мне своим жизненным предназначением рояль. По его верхней поверхности, плохо мной видимой, по причине маленького тогдашнего роста, шли бесконечно уменьшавшиеся белые, матово поблескивающие слоники. Они напоминали такие же нескончаемые потоки животных, бывало, пересекавших пространство Москвы с севера на юг по весне, и с юга на север по осени. В засушливые же периоды, когда там, внизу, на Украине, или вверху, возле Мурманска, пересыхали водопои или случались какие-либо природные катаклизмы, их количество неимоверно, трагически возрастало. Москва наполнялась клекотом, ржанием, громоподобным рыком, воплями, писками, гортанными выкриками, топотом копыт и мягкими касаниями асфальта пушистыми кошачьими лапами. Иногда удавалось наблюдать стремительные охоты хищников на тупо несущихся вперед каких-тонеубедительных копытных. Финал был предрешен, но от яростных, диких и кровавых подробностей захватывало дух. Да москвичи сами были не прочь пополнить свои съестные запасы. В ситуации перенасыщенности бегающего и кричащего вокруг живого мяса орудиями охоты запросто служили просто кирпичи, прутья железной ограды, ножки от стульев и пр. На глазах у их же животных сородичей жертвы разделывались прямо на месте убийства. Потом среди нагло подступающих, отгоняемых чем попало шакалов и гиен многочисленными членами человеческих семейств туши по частям перетаскивались в жилища. Детям в такие периоды обычно не рекомендовалось выходить на Садовое кольцо, Калужское и прочие шоссе, бывшие основными магистралями переселения животных. Приближение к разного рода водоемам исполнялось уж и вовсе неимоверными опасностями по причине их густой населенности страшными зубастыми пресмыкающимися. Потом все утихало и пустело. О недавнем шествии напоминали лишь пыль да безутешные взывания отставшего молодняка, моментально съедаемого голодным людским населением.

Я осторожно и смиренно бродил по комнате строгой старухи, изредка задавая вопросы по поводу всего необыкновенного, скопившегося у нее в комнате.

– Что это?

– Тебе этого пока не понять, – строго отвечала она.

– А это?

– Это тоже тебе пока не понять.

На стене висел огромный ковер с завораживающим изображением каких-то райских строений и свободно расселенного в нем восточно-экзотического населения. Я видел подобных людей во время их последнего пришествия или набега на Москву. Они в суматохе бегали по улицам, хватали что попало, кудато волокли за волосы причитающих женщин. Потом так же внезапно исчезали. Я разглядывал причудливый китайский торшер. Перелистывал страницы огромной, почти в мой рост книги, где изображались безумные чудовища, которые при неимоверном тогдашнем богатстве фауны столицы, все-таки никогда мне не встречались. Хозяйка молча стояла за моим плечом и строго следила.

– Не перегибай страницы, – поучала она меня.

Я оборачивался на нее, замечая, как она постепенно обретала облик этих книжных существ. Она абсолютно застывала в кататонии. Я тихонько опускал книгу на пол, вставал с табуреточки и делал легкое движение по направлению к двери. Но тут же останавливался на всякий случай – вдруг она заметит и осердится? Но она пребывала в состоянии полнейшей окаменелости.

– Я пошел, – шептал я тихо, чтобы не потревожить ее, но в то же самое время соблюсти этикет. Она не реагировала. Я неслышимо придвигался к двери, благо, что был в одних почти сползших на колени чулочках, оставив или просто потеряв где-то по дороге шумные жесткие ботиночки. Я отворял дверь и выскальзывал в коридор.