Читаем Московский гость полностью

— Куда? Куда мне идти? Ноги меня почти не держат, я с трудом добираюсь до туалета. И никто не знает, что я должен сделать, чтобы сбросить лишний вес. Антон Петрович, это колдовство! И с вас сняли чары, а с меня нет. За что с нами так обошлись?

— Пусть и колдовство… но дана же человеку на что-то сила воли!

— И вы победили чары силой воли? Не смешите! У меня никогда не было меньше воли, чем у вас. Подумайте сами, что такое болтунишка демократ и что такое дисциплинированный, беззаветно преданный делу партии коммунист. И вы поймете, у кого сила воли, а у кого одни мыльные пузыри. Может, я и остаюсь толстым таким потому, что не сгибаюсь под ударами, не лижу пятки врагам, а вы… вы… с какой же это стати вы очутились в штате мэрии, если…

Антон Петрович предостерегающе поднял руку.

— У меня то преимущество, — сурово заявил он, — что я могу встать и уйти. А вы останетесь здесь без помощи. Инвалид, с трудом добирающийся до сортира. И не сегодня завтра вас бросит жена.

Леонид Егорович сделал вид, что не услышал замечание о его жене, словно невзначай оброненное собеседником. Он с притворным безразличием осведомился:

— Вы собираетесь мне помогать?

— Я помогу вам лишь в том случае, если увижу, что вы хотите выздороветь, встать на ноги, а не гнить на этой кровати.

— Но в чем будет состоять ваша помощь? Вы дадите мне денег?

— У меня их не так много. Нет, я научу вас держаться на ногах, ходить… я возьмусь за вас! — И Антон Петрович шутливо погрозил Коршунову пальцем.

Укрепившись в своих добрых намерениях, он стал приходить к расслабленному почти каждый день, увещеваниями, а когда и угрозами выволакивал его из постели и заставлял совершать круги по комнате. Работа была непростая, для больного мучительная и порой казавшаяся ему бессмысленной. Коршунов время от времени оказывал сопротивление и проклинал самозванного лекаря, но все же больше для виду, понимая, что тот действительно желает ему добра. Но не очень-то по душе было Леониду Егоровичу принимать добро из рук человека, которого он по-прежнему считал непримиримым врагом. Да и не вполне чистым представлялся ему этот акт чуть ли не самопожертвования, нет-нет да и одолевало его предубеждение против Антона Петровича, закрадывалась мыслишка, что только потому он и возится с ним, что и сам оказался в положении отлученного, отверженного. А поскольку отлученность Мягкотелова, на словах добровольная, выглядела весьма подозрительно, Леонид Егорович иной раз позволял себе думать, что Антон Петрович своим навязчивым милосердием попросту искупает перед ним некую тайную вину.

Но Коршунову было неприятно, что такие мысли посещают его. Как бы то ни было и что бы там ни гнездилось в потемках души Антона Петровича, а именно он творил доброе дело, тогда как все прочие отвернулись, не сделав для Леонида Егоровича и сотой доли того, что уже сделал Антон Петрович. Поэтому втайне, как бы невольно, просто в силу странного стечения обстоятельств, Леонид Егорович, собственно, полюбил своего бывшего врага и всегда с нетерпением ждал его прихода. Но восстановление ходьбы и впрямь давалось тяжело, ноги быстро слабели под неимоверным грузом тела, и когда Леонид Егорович впадал в отчаяние или апатию, весь обращался в беспощадное равнодушие к будущему или в страх перед вероятным падением, он принимался ворчать и, стараясь уязвить Антона Петровича, припоминал ему ошибки и заблуждения прошлого. Да, никто еще не снимал с него вину за его безрассудное и преступное либеральное прошлое! А поскольку Антон Петрович твердо положил не вести больше политических дискуссий и не отвечал на вызов Леонида Егоровича, последнему легко и даже блестяще удавалось выдавать былые убеждения вождя беловодской демократии чуть ли не за бред сумасшедшего. Но однажды Антон Петрович, стерши пот со лба — работа с инертным и до тупости непослушным Коршуновым давалась более чем трудно! — и снисходительно усмехнувшись, сказал:

— Да будет вам, Леонид Егорович, смотреть в прошлое, ей-богу, будет! Возврата в него для нас не существует. Пора смотреть в будущее!

Тут-то, когда собеседник водил ладонью по лбу, и заметил Леонид Егорович синий круг, обычно прикрытый ловко напущенным чубом, а для пущей основательности и кепочкой.

— А что это у вас? — воскликнул он с едкой заинтересованностью. — Позвольте, да это печать?! Так вас поставили на учет? Хотелось бы поточнее узнать, где именно… Каинова печать, а? — Бывший вождь нехорошо засмеялся. — И вы предлагаете смотреть мне в будущее заодно с вами?

— Не будьте слепы. Прошлое у нас с вами разное, а будущее — одно, — невозмутимо возразил поводырь.

Леонид Егорович, забыв о печати, задумался над этими словами. Наконец он проговорил:

— Нет, не совсем так. Может быть, мы и идем к одной цели, но разными путями.