Читаем Московский гость полностью

Почерк у него был безобразный, и круг обязанностей Мягкотелова весьма скоро определился: разбирать документы, изготовленные начальником, и переписывать их начисто. Более скучной и никчемной работы Антон Петрович и представить себе не мог. Хотя в первое время выкладки управляющего все-таки заинтересовали его. Надо отдать должное Николе Баюнкову: учет того, что на его бюрократическом языке называлось «входящими» и «исходящими», он вел строжайший. И вот получалось, что список «входящих» был огромен, а «исходящих» ничтожен. Каждый день, если не каждую минуту, в мэрию доставлялись тонны мяса и колбасы, горы сыра и масла, не говоря уже о ящиках с водкой, вином и шампанским, о бесконечных комплектах элегантных костюмов и самых изысканных платьев, баснословно дорогой мебели и драгоценностей, от созерцания которых захватывало дух. Всякие экзотические и какие-то совершенно уж немыслимые товары всего лишь упоминались на бумаге, однако Антон Петрович не мог избавиться от ощущения, что он видит их так же ясно, как сидящего напротив него Николу Баюнкова. Он видит, как Кики Морова, сверкающая небывалыми драгоценностями, вся в полупрозрачном, светящемся газе фантастического одеяния, входит в парадный зал мэрии, где все уже готово к ночному балу, и элегантные кавалеры, исполненные силы и бодрости — столько-то мяса навернув! — предлагают ей руку, умоляют подарить первый танец…

От кого с таким расточительством поступало богатство было не совсем ясно, поскольку регистрировался лишь сам факт поступления, а о прочем, в частности о расходах мэрии на заключение сделки и оплату товара не шло и речи. Оставалось предполагать, что все это были дары заводов и фабрик, полей и лесов, маленьких коллективов вроде школ и яслей, а также частных лиц, в общем, знаки внимания и любви простых тружеников.

Еще меньше ясности было в вопросе, как все это изобилие проедается и пропивается, насколько расторопны получатели в посещении гардеробной и как используются, например, презервативы и унитазы, факт почти беспрерывного пополнения запасов которых тоже подтверждался документами Николы Баюнкова. Правда, топот ног, хохот, женский визг, часто доносившиеся с верхних этажей, свидетельствовали, что бутылки с вином и водкой не залеживаются на складе, а окорока и пирожные постоянно укрепляют мощь танцующих господ. Но представить, чтобы не столь уж многочисленная компания власть предержащих переваривала всю эту гору продуктов, способную, очевидно, в течение года кормить целый город, и хотя бы как в цирковом фокусе успевала переодеваться во все полученные костюмы и платья, было нелегко. Может быть, у них семьи, бесчисленные родственники, кумовья, жаждущие отхватить свой кусок пирога? О частной жизни этих чиновников Антону Петровичу ничего не было известно, он не знал даже, куда они уходят, закончив дневные труды в мэрии, а спросить не решался, опасаясь, что в его любознательности заподозрят политический подтекст.

Получала мэрия много, как в сказке, а не отдавала ничего. Полный нуль. Опись «исходящих» занимала несколько строчек, и это было как-то даже нескромно, неприлично. Ни о чем полезном для бедно живущего народа не упоминалось, хотя бы в виде так называемых приписок, стало быть, на деле все обстояло еще хуже, еще ниже нуля. Потрясающе! Антон Петрович читал, вернее сказать, вглядывался в то, что должно было стать отчетом о проделанной работе, но осталось незаполненными листами бумаги, и не верил собственным глазам. Неужели возможна такая беспримерная наглость, столь неприкрытое равнодушие к нуждам тех, кто вверил в твои руки свою судьбу? Более чем скромная опись говорила о выдаче огромной суммы Кики Моровой и Пете Чуру, откомандированным на торжества в Кормленщиково, но не содержала и намека на справку, как и на что были растрачены казенные деньги командировочной парочкой. Впрочем, и без слов было ясно, что они отнюдь не ушли на культурные цели.

Антон Петрович понимал, что ему не по пути с такими правителями и что если он даже и сработается с Николой Баюнковым, совершит своего рода карьеру, заработает второй, а затем и третий круг на лбу, его никогда не оставит мучительная внутренняя убежденность, что он оказался среди чужих и действует во вред своим. Он был совсем не прочь, чтобы и ему, пока он еще трудится в подвале, перепало кое-что от грандиозных «даров», бесперебойно поступающих в мэрию, и Антон Петрович сожалел, что этого не происходит, что его не приглашают к рогу изобилия. Ведь ему надо кормить семью. Но и сейчас, одно лишь то, что он, отнюдь не пристроившись к кормушке и не став коррумпированным чиновником, этим бичом современного мира, все же пишет некую летопись разбоя, совершаемого мэрией, и является фактически свидетелем, только молчаливым и безропотным, ужасно смущало его.