В домике, где протекали часы бдения сторожей, были металлическая кровать, печь, грубо сколоченный стол, придвинутая к нему лавка с подламывающимися ножками. Скудость интерьера свидетельствовала о несчастной судьбе сестры директора. Соня Лубкова сидела на корточках и разглядывала что-то на полу, может быть, в давнишней пыли чертила прутиком или пальчиком странные фигурки, какие-нибудь магические формулы. Григорий сказал себе: нельзя сомневаться в том, что рассказы и стихи она пишет скверные. И тогда ему нужно стало закричать на девушку, затопать ногами, истребовать у нее сейчас же обещание, лучше, сильнее — клятву! — что она никогда впредь не возьмется за перо. Он остановился над рисовальщицей. Она медленно и томно разогнулась, окна выходили на теневую сторону, и внутри домика сплотился полумрак, так что Григорий, возможно, не вполне отчетливо видел Соню Лубкову во всей ее сонной, расслабленной красе. Она молча посмотрела на него, пристально, испытующе и слегка прищурившись, и он прочитал в ее глазах витиеватую, дымчатую меланхолию ожидания. Григорий сказал, поспешно отшатываясь, ныряя в полумрак:

— Ничего, ничего… Чепуха, не обращай внимания…

Она пожала плечами, узенькими трогательными плечиками, в которые некуда было бы запрыгнуть ее сердечку, возропщи и забейся оно, в сравнении с которыми ее объемистый зад выглядел мощным камнем на шее утопленника. Снова склонившись над полом, она рисовала фигурки диковинных зверей. Небрежным рывком большой ноги стирала. У тебя есть свой мир, — сказал себе Григорий шепотом разума и совести, — ты нынче пишешь очень даже приличные стихи, и придерживайся ты, бога ради, своего мира, не лезь не в свое дело, не трогай эту несчастную девочку в ее заблуждениях и грезах. Он смотрел на прелестную спину согнувшейся Сони. Ему нравились ее рисунки, но еще больше нравились резкие стирающие движения ее ноги, хотелось вмешаться в это, двигаться в том же стремительном ритме, однако он не знал, как это сделать, как решиться, и всего лишь бессмысленно и безучастно смотрел, как возникают, бегут и исчезают диковинные звери, гибкие знаки ее фантазии. Бедная девочка. Она ждала, она не требовала, а ласково просила, а он ничего не мог и не хотел ей дать.

Григорий отвернулся. Ему казалось, будто его волосы стоят дыбом, порываясь к низкому закопченному потолку, или, может быть, какое-то свечение исходит от них, тянется вверх переливающимися лучами, как от лампадок в храме. Он отыскал в хламе на столе клочок бумаги и карандаш, сел на пороге — так, чтобы чудесный вид на солнечную полянку открывался ему, — и стал писать, строчить… возводить мерцание строк. Получалось не бог весть в каком ладу с поэзией, но трудился он не шутя, нервничал и часто оглядывался на Соню, опасаясь, что она помешает, каким-то образом сузит просторы его воображения. Девушка не откликалась на его взгляды, и поэт забыл о ней.

— Ты пишешь стихи?

Григорий испуганно вскинул глаза. Сразу сделавшись затравленным, он припал к земле, грудью накрывая сырые плоды своего творчества. Далеко ввысь простиралась Соня Лубкова; величественная и неземная, когда он так, снизу вверх, смотрел на нее, испуганный; она заглядывала через его плечо в слова, которые еще несколько минут назад он, парящий в облаках, на незримых парашютиках сбрасывал на клочок бумаги. Теперь он словно без чувств лежал на земле. Глаза выскакивали из орбит. Он растратил силы, израсходовал энергию, и все впустую. Вот оно! вот что значит зазеваться… тебя мгновенно уличают, над тобой готовы потешаться!

— Отойди! — крикнул Григорий детским голосом, напрасно заслоняя свою уже разоблаченную, разоренную тайну. — Потом, потом!

Соня Лубкова понимала величие творчества, даже чужого, она скромно удалилась, отошла в сторонку. Остановившись посреди поляны, она приоткрыла рот, выпустив наружу кончик розового языка, склонила голову набок и почтительно уставилась на Григория Чудова. Он в ответ обалдело таращился на нее, он рухнул на землю, не успев воспользоваться чудесным парашютиком. Чего ждать от этой девчонки? Всюду, где бы он ни пристроился с клочком бумаги на коленях и карандашом в руке, она настигнет его. Но он опомнился, стряхнул ожесточение. Просто уяснил вдруг, что идет к ней, к Соне, приближается виляющей, танцующей походкой, этакий флиртующий петух. Она странно смотрела на него затуманенным взором; наверное, как на откровение, как на свое открытие, как на драгоценную находку, которую никому не отдаст… Опомнился ли? Он обнял девушку, и они поспешили, побежали в полумрак домика.

13. Перелом