Читаем Московский гость полностью

Отставные политики тревожно переглянулись: не хочет ли этот легкомысленный и вертлявый тип сказать, что их прежняя служба, их долгое стояние на страже интересов народа не достойны ничего большего, как именоваться недоразумением? А Макаронов уже летел вперед на крыльях своего делового вдохновения, попутно вознося хвалу озарению, посетившему Мягкотелова и Коршунова. Не иначе как сам Господь Бог надоумил их! И разгадать причину этого милосердия Божьего, благодати, снизошедшей на них, не составляет большого труда. Они страдали, и Бог сжалился над ними.

Макаронов, прищурившись, окинул проницательным и придирчивым взором сидевшую перед ним парочку, он искал точное определение их былых, может быть, еще не вполне изжитых страданий. Разговор происходил в небольшой комнате при кафе, которую Макаронов считал своим кабинетом. Он не понимал, что эти бывшие страдают и сейчас, просто оттого, что он болтает и несносен в своем красноречии. Доверившись последнему, он самым задушевным тоном, на какой был способен, объявил источником их страданий непомерную толщину, возникшую из ничего и канувшую в ничто, в общем, Божья кара и Божья милость одновременно, т. е. для Бога, обитающего в вечности, разумеется, действительно только миг, а для преходящего человеческого существования — денек-другой бессильных мук с последующим сладким от них избавлением. Леонид Егорович, услышав это, спрятал лицо в ладонях, делая вид, будто стирает с него пот, но явившаяся Макаронову убитая горем фигура не натолкнула того на догадку, что он маленько запутался в своих умозаключениях, в лучшем случае, не совсем удачно каламбурит. Ведь в сидящих перед них выходцах из страдания он видел не живых людей, а людей, осиянных и поглощенных великой коммерческой идеей. Без этой замечательной идеи, подсказанной Всевышним, «Гладкое брюхо» так навсегда и осталось бы заурядным местом потребления пищи и спиртного, теперь же, когда здесь предвидится ежевечерняя, без скидок на усталость или какие-нибудь там недомогания, схватка вождей (бывших ли, нет, не имеет особого значения), посетители наверняка повалят толпами, а факт участия в номере людей высокой образованности и примерного воспитания обусловит скорое превращение забегаловки в очаг подлинной культуры.

В пылу подготовки к сенсации Макаронов даже как-то наспех уверовал, будто он сам и придумал преображение вождей в артистов. Они уже казались ему слишком тупыми и косными, чтобы додуматься до подобного самостоятельно или хотя бы воспринять подсказку извне. А потому он, не довольствуясь больше званием владельца кафе, назначил себя еще и директором труппы «Красный Гигант и Голубой Карлик», — кстати сказать, трико для артистов шились из материалов, цвета которых точно соответствовали тем, что назывались в сочиненных самозванным директором сценических кличках. Почему Коршунову достался красный цвет, в комментариях не нуждается, а вот с голубым было сложнее, тут уж явно сработала необузданная фантазия бизнесмена, и на поверку выходило, что прежние либеральные воззрения Мягкотелова, да и самого Макаронова, каким-то образом составили в воображении последнего поэтическую параллель с благородной кровью аристократов.

Директору очень хотелось тоже выйти на сцену, особенно в первый вечер, когда ожидалось небывалое стечение любопытных и жадных до всего скандального зрителей. Он взял себе роль судьи поединка, а чтобы его работа не осталась в тени жирового могущества Коршунова и неуемной боевитости Мягкотелова, заказал для себя костюм клоуна, правда без масок и всяких колпачков, надеваемых на нос, ибо всячески старался избежать анонимности. Таким, в цветастом балахоне с огромными пушистыми пуговицами, в длинном колпаке и ластообразных башмаках, увидит его Соня и, несомненно, будет поражена размахом его изобретательности и предприимчивости. Прибою ее гонора не сокрушить скалу, какой он предстанет на премьере номера, и останется лишь пена у его ног. Конец Сониного кокетства представлялся ему делом решенным, но так, впрочем, бывало всякий раз, когда он готовил девушке какой-нибудь неожиданный подарок.