Читаем Московский гость полностью

Виктор работал экскурсоводом. Великий поэт очень любил упоминать калик перехожих - что ни поэма, обязательно они, эти калики, промелькнут. Естественно, и Виктор не мог избегнуть упоминания о них, напротив, они озвучивались в каждой его экскурсии, даже более того, он произносил эти два слова с таким сатирическим чувством, настолько выразительно и едва ли не навязчиво, что экскурсанты, как ни хотелось им другого, невольно принимали их на свой счет. Может быть, они и не обижались на бедного экскурсовода, чересчур резво горевшего на своей работе, но его образ, однако, оседал в их памяти. Поэтому не исключено, что Виктора Коптева знала добрая половина страны.

Между братом и сестрой, рано осиротевшими, издавна установились самые теплые отношения, и это определенным образом сказывалось на их матримониальных планах. Поскольку они привыкли жить вместе, а вероятную разлуку мыслили как нечто нежелательное, чтобы не сказать невозможное, то и не очень-то стремились к созданию собственных семей. Семья у них уже, можно сказать, была, и к тому же они делали одно общее дело, обслуживая немеркнущую память великого поэта. Однако Виктору шел, как-никак, тридцать пятый год, да и Вера была девушкой не первой молодости.

Вера пришла домой, и Виктор, доброжелательно улыбаясь, усадил ее за стол, он, как всегда, к ее возвращению после ночного дежурства приготовил завтрак. Сестра ела, а брат, бледнолицый, растрепанный, немного тревожный, отнюдь не поэт, однако сильно вписывающийся в некий абстрактный образ поэта, сидел, подпирая рукой голову, напротив и не спускал с нее озабоченно-влюбленных глаз. За чаем Вера сказала:

- Едва я проснулась и встала на рассвете, в гостиницу вселился интересный человек. Григорий Чудов из Москвы.

На мгновение у Виктора глаза округлились как у совы, и это можно было понять, не каждый день в их глуши, пусть даже и прославленной, появлялись интересные люди. Он предложил:

- Ну, попробуй описать его.

- Думаешь, это составит для меня много труда? - весело откликнулась Вера. - Ничуть не бывало. Он твой ровесник, примерно твоего же роста, высокий, у него довольно красивое и мужественное лицо. Хорошо сложен, не хуже тебя. Растрепанный. Ты когда-нибудь причесываешься, братец? Лицо у него бледное, может быть просто после бессонной ночи, и, разумеется, серьезное, иначе... Впрочем, что же иначе? Нет, я ничего особенного сказать не хотела... Человек как человек, но по-своему приметный. Он приехал сюда без определенной цели, из чистого любопытства... в нем есть что-то таинственное и романтическое.

- А почему он приехал на рассвете?

Вера, отставляя пустой стакан, в котором болталась и звенела чайная ложечка, ответила:

- Он не приехал, он пришел.

- Вышел из лесу? - встревожился экскурсовод и стал похож на сердитую ворону.

- Да, что-то в таком роде. Я не вдавалась в подробности. Так, глянула на него... Не припомню случая, чтобы кто-то пытался вселиться в нашу гостиницу в таких грязных брюках, как у него. Он словно основательно повалялся где-то перед тем как почтить нас своим присутствием...

Вера разъясняла вальяжно и чуточку насмешливо, пренебрегая искренней тревогой брата.

- Тебе не показалось это странным?

- Я подумала, что он вполне заслуживает доверия, - ответила девушка, сонно усмехаясь.

- Жизнь обманчива, - проговорил Виктор задумчиво и наморщил лоб. Беспокойство, в сущности, покинуло его. Он уже размышлял обо всем на свете. - Многие вещи и явления имеют двойной смысл... впрочем, не стоит сейчас об этом распространяться, ты устала. Я вижу, у тебя слипаются глаза. Не зря одна из пьес Кальдерона называется "Жизнь есть сон". Не сомневаюсь, тебе знакома эта пьеса. Замечательное творение! Но мы говорим сейчас даже не о нем, а о том, что жизнь очень часто действительно смахивает на сон. Ты согласна с этим, Вера?

Его глаза катались по кухне, как два серых бильярдных шара, настигая сестру. А она, машинально кивая в ответ на его пылкие разглагольствования, поднялась и прошла в маленькую, уютно обставленную комнату. Солнечные лучи, вливаясь в окна, делали это тихое пристанище розовым. Там уже была расстелена для Веры постель. Она легла, а брат, присев рядом с кроватью на краешек стула, продолжал развивать свою мысль: