— Попьем завтра чаю, — сказал «наследник» заговорщицки. — Тут есть новое местечко «Харбин». Рекомендую. В двенадцать.

Майор пожевал губами:

— А почему не на фирме? Почему не у вас?

«Наследник» в этот момент пытался определить, из какой дыры в его траченном коньяком сознании вылетело это название — «Харбин»? Никогда он там не бывал, лишь мельком видел затейливую вывеску. Но нельзя же было во всем просто так признаться.

— Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Елагин удалился, озадаченный. Брат Аскольда, оказывается, вздорен не только в пьяном, но и в трезвом виде.

6

Вечер Дир Сергеевич провел в тревожном одиночестве. Супруга прислала эсэмэску: «Я у Алевтины». Несчастная, одинокая, не слишком здоровая подруга — идеальный объект для жалоб замужней, успешной, практически счастливой женщины. Он тоже настукал ей сообщение, что все прошло хорошо.

Как всегда в первый после окончания короткого запоя вечер, все чувства спутаны, а все нервы — навыпуск. Он раз за разом воспроизводил в памяти сцену «коронации», и чем дальше, тем больше она его злила. Нет, конечно же эти вежливые денежные зубры его и в грош не ставят. И даже не очень вежливые. Но руку–то можно было пожать! Впрочем, тогда бы все узнали, что у него потные ладони. Это пройдет через пару дней.

Что делать с Елагиным? Зачем было ввязываться с ним в этот двусмысленный разговор? Теперь голым чаепитием не отделаешься. Вообще сочтет кретином. Послезапойная психика особенно мнительна и склонна изобретать неприятности и неприятелей. В другое время, в развесисто–пьяном или надежно–трезвом виде, Дир Сергеевич плюнул бы на все эти невнятные страхи и обиды и растер. Но не сейчас. Он тупо, бесталанно напрягся и начал сочинять какую–нибудь весомую причину для завтрашнего рандеву с майором. Чтобы Елагин, услышав его речь, ахнул и отвесил нижнюю челюсть. Потом можно будет не продолжать, замотать, но утвердить себя, как человека значительного — необходимо. Хотя бы в начале.

Всю ночь он ворочался в постели. Пару раз забредало в голову подлое и непонятно чье предложение: да тресни ты сто пятьдесят — и все, а завтра разберемся.

Просыпался в поту от страха, что сорвался.

Очередной раз проснулся от телефонного звонка — родственники из провинции! Только–только он начал успокаиваться и обретать реальный взгляд на свои отношения с майором Елагиным, как его снова полоснули по нервам. И из них закапал чистейший столичный яд.

Тетя Луша с Приколотного с сестрой соседки тетей Таней привезли лука на продажу три мешка. Стоят на перроне Киевского вокзала. Звонили Коле, звонили Клаве (мать братьев), его нет, а она хворает. Вывод: приезжай, Митя, помоги.

Ярость, охватившая Дира Сергеевича, была страшной, но абсолютно бессильной. Сколько раз он давал понять, что он очень плохой родственник. Выразительно комкал любой телефонный разговор с Приколотным, не откликнулся ни на одно предложение «погостить», всегда выразительно воротил морду, когда от встречи было не уйти (похороны и т.п.). И оказывается, все напрасно. Стоило Аскольду залететь в украинский застенок, как на голову Дира обрушивается весь брянский лук.

Хорошо хоть машина под ногой.

Кипя и дергаясь на заднем сиденье, прикатил на Киевский. Действительно — стоят, вернее, сидят на туго набитых луком пластиковых колбасах. В каждой килограммов по семьдесят. Как только выволокли из вагона?

Тетя Луша лезет с поцелуями, радостно сообщает, какой у них с тетей Таней план. Сейчас двоюродный племянничек отвезет их на рынок, на Дорогомиловский, «тут же, рядом», они поторгуют, а вечером он заберет их домой — помыться, переночевать.

Опасаясь рухнуть от нервного взрыва прямо на заплеванный перрон, Дир Сергеевич, зажмурившись, выдает самую страшную фразу: у него нельзя остановиться! Пусть проклинают, пусть ославят на все Приколотное, пусть, пусть, пусть — он не будет ворочать их мешки.

— А куды ж мы с ним? — Тетя Луша не столько обиделась, сколько удивилась.

— Сколько стоит ваш лук?

— Откуда ж мы знаем? Еще не торговали.

Дир Сергеевич вытащил из бумажника две пятитысячные купюры и бросил на ближайший мешок. Потом добавил третью.

— Уезжайте. Это вам за лук и на билеты. А я спешу.

— Митя!

— У меня дела! — взвизгнул Дир Сергеевич и убежал. Ни разу не обернулся. Был уверен: если встретится сейчас со взглядом родственницы, быть ему соляным столбом на этом перроне в назидание всем бессердечным племянникам.

Всю дорогу до «Харбина» он пытался обуздать разгулявшиеся нервы. Луковые тетки его возненавидели? Пусть. Лучше так, чем притворяться, что он пай–Митя. Да, мы, столичные невротики, ужасны с точки зрения психически здорового провинциала. Бессердечны, хладнокровны как тритоны, но вместе с тем нельзя же вот так, с утра, без предупреждения сваливаться как лук на голову с тремя страшными тралами. Вывод: лучше самый жгучий стыд, чем исполнение родственных обязанностей в предложенной форме.