— Чем же странную? Русскую.

— Ну кого вы там издавали… Я придумал название для всего того шершавого чтива, что ты выпускал в свет, обманывая патриотического мецената. Это племенная литература.

— Племенная? Как это? На развод?

Дир Сергеевич остановился и сильно, со злостью помотал головой.

— Не остри, тебе не идет. Племенная — значит литература русских как племени.

Кривоплясов неприязненно молчал.

— У каждого народа есть такие авторы. Больше всего у поляков. Все эти Жеромские, Тетмайеры, Ожешки, Реймонты — нобилиат. Кстати, и у хохлов: Стельмах, Загребельный, Иван Франко, Украинка Леся, Панч, только не журнал, а Петро Панч. Они есть везде, у всякого народа. У всякого племени есть певцы, у каждого племени есть набор комплексов, страхов и упований, и они у всех примерно одинаковы. Вся тайна в том, почему Шекспиры и Сервантесы, к примеру, это не только племенная, но и мировая литература! Вот почему у каждого народа может быть свое государство, но не у каждого может быть своя империя.

— Ты мне лекцию читаешь, Митя?

— А хотя бы и? Прежде чем обижаться, постарайся понять.

2

Елагин закончил читать. Автоматически сложил письмо по сгибу, попробовал засунуть в конверт, оно зацепилось краем и не пошло. Майор так и отдал его в потные пальцы Рыбака.

— Ну? — спросил тот, в свою очередь пытаясь владить лист в конверт.

— Кто тебе его дал?

— Дочка. Дочка этой бабки, Янины Ивановны Гирнык. Регина Станиславовна.

— Нет тут какой–нибудь… Короче, не выдумка? Не подлог какой–нибудь?

Рыбак медленно пожал плечами, словно ими и думал в этот момент.

— А на кой ей подлагать?

Елагин встал было, но снова сел.

— Значит, правда. Хотя слишком как–то… — Он повернулся к Патолину. — Ты ведь тоже ездил? Как она тебе? И почему сразу не отдала?

Игорь вытер ладони о комбинезон:

— Старуха еще была жива. Они, конечно, хотели отмыть память своего мужа и отца… Да и я тогда в этом направлении не копал. Для меня было главным — установить, чей ребенок Дир Сергеевич. От капитана Мозгалева или все же от любовника Клавдии Владимировны, этого хохла, который вилами заколол капитана. Я выяснил, что не от него — ну вы помните, там было несовпадение по срокам. Мы решили, что вдова нагуляла второго сына уже в Челябинске или где там.

Патолин продолжал вытирать руки. Кастуев, все это время нехорошо облизывавшийся, тоже вступил в разговор:

— Что–то я не верю!

— Во что ты не веришь, Юрко? — спросил со смешком Роман Миронович.

Кастуев даже не посмотрел на него.

— Не верится, вот и не верю. Представьте, Западная Украина, крохотный городишко, все всех знают, есть четыре друга, к одному из них неровно дышит жена москальского офицера. Офицер идет разбираться с парубком, его закалывают вилами на пустыре за мельницей. Парубка тут же арестовывают, судят и сажают.

— Ну?

— Мне не верится, что после такой развязки трое закадычных друзей парубка не зарываются в землю, не сидят ниже травы, а начинают по очереди навещать несчастную вдову. Наша западенская бабушка утверждает, что вдовушка чуть ли не сама их зазывала. Клиника какая–то.

— Почему клиника? — не согласился Патолин. — Сама! Извращенное чувство вины. Если, как утверждает западенская бабушка, Клавдия Владимировна сама добилась Сашка, то мужа, значит, не любила и себя считала виновницей всего, что произошло.

— Странный способ возмещения убытков, — заметил Кастуев.

— В жизни, хлопцы, и не такое бывает, — высказался и Рыбак.

— А нам–то ты зачем письмо показал? — набросился на него Елагин. — Нам–то зачем это знать?

— Одному знать тяжело. А я и отдать не могу. Что хотите со мной выполняйте — не могу.

Кастуев снял с пояса флягу и крупно отпил из нее.

— Так что же это получается? Что Дир Сергеевич у нас хохол?!

3