Читаем Моонзунд полностью

– Это еще из погребов Эссена… не допил покойник! Как бы эта мадера не стала последней нашей мадерой в жизни…

На рейде Куйваста было спокойно: под бортом штабной «Либавы» тихо подремывал «Новик», у пристаней дымили тральщики, «Гром» держался за бочку… С вахты доложили в салон:

– На рейд входит «Победитель» под брейд-вымпелом!

– Это вымпел Пилсудского[23], – заметил Владиславлев. – Он ходил на «Победителе» под Аренсбург на разведку.

Старк любовно наклонял бутылку над рюмками:

– Передайте, что я даю «добро» Пилсудскому на вхождение.

Все – как надо. Обычная суета рейдов и гаваней.

– Пилсудский, – сказал Бахирев, – отбоярился перед ревкомом за свою фамилию. Он и в самом деле псковский дворянин, его мать из рода Аничковых. А вот командира «Храброго» выкинули.

– За что?

– Родственник главковерха Корнилова… было не скрыть!

Бутылка взвилась над столом, выплеснув мадеру на скатерть. Рюмки, жалобно звеня, рассыпались осколками. Старка швырнуло со стула на Бахирева, Бахирев головою влетел в живот Владиславлеву, – адмиралы покатились по коврам, хватаясь за мебель. Шторы на дверях вытянулись полого – «Либаву» качало с треском корпуса, хрустя рвались швартовы с соседнего «Новика», тральщики волной отрывало от линии причалов.

– Черт бы побрал этого лихача – Пилсудского!

«Победитель» не сбавил оборотов на рейде, и разводная волна, выбегая из-под его винтов, раскачала спокойную воду Куйваста. Старк с огорчением поднял пустую бутылку:

– Не дал допить… На мостике! Дать матом на «Победителя»: начмин Старк выражает Пилсудскому неудовольствие. Запятая…

– Поставьте точку без продолжения, – подсказал Бахирев.

– Точка! – крикнул Старк в амбушюр переговорной трубы.

Рейд затихал. «Либаву» качало все меньше и меньше.

Над мачтами «Победителя» вспыхнул дерзкий сигнал:

Эскадра начала репетовать сигнал, и от корабля к кораблю переходило известие, что адмирал Старк испугался большой волны. Бахирев при этом сказал:

– Издеваются! Как угодно, а я подаю рапорт, об отставке.

– Я тоже, – сказал Старк. – Ну их всех к черту! Сколько можно терпеть? А ты, Петр Петрович?

Владиславлев был и хитрее, и вреднее обоих.

– Не дурите, – отвечал. – Еще не все пропало…

На краю стола, забрызганного мадерой старого флота, Бахирев писал: «Прошу освободить меня от командования Рижскими силами залива, так как, несмотря на мои крепкие нервы, постоянные трения мешают мне отдать все способности на оборону залива, и я начинаю терять надежды на боевой успех…»

Когда саботажники отложили перья, Владиславлев выругался:

– Донкихотством грешите? Да кому оно нужно сейчас? Если сопротивляться большевикам, так надо делать это иначе…

Вошел начдив-XI кавторанг Пилсудский.

– Осмелюсь доложить, за Аренсбургом все спокойно.

– Зато у нас не все спокойно, – отвечали ему.

Владиславлев решительно выволок Пилсудского из салона:

– Жорж, как настроение?

– Отличное. Такой ветер, такая волна…

– Я о другом. Ты бежать не собираешься?

Пилсудский был удивлен, неуверенно хмыкнул:

– Бежать? Но… куда бежать, если завтра бой?

– Ах ты, наивное дитя! За кого драться? За большевиков? Неужели твоя дворянская кровь не бунтует?

Пилсудский щелкнул, как пижон, золотым портсигаром, на котором от минувших времен сохранилась витиеватая гравировка: «За отличную стрельбу въ Высочайшемъ присутствии Ихъ Императорскихъ Величествъ». Постучал папиросой об ноготь, дунул в нее.

– Ты же контр-адмирал, – сказал начдив-ХI. – Я думаю, что «адмирала» можно теперь откинуть, останется только «контр»…

Удар пощечины отбросил Пилсудского к переборке. Начдив раскурил папиросу и прищурил острый глаз на Владиславлева:

– Субординация связывает меня… отвечу потом!

Не удалось. Ответ за него дали другие.

* * *

Политическая болтовня, когда человека хлебом не корми, только выступить ему дай, – это наследие буржуазной революции. И это наследие, будь оно трижды проклято, висло гирями на ногах, висло камнем на шее – и только один язык был свободен, ничто ему не мешало болтать, болтать и болтать…

На ревельском вокзале – шум, толкотня, гвалт. Мосальский пехотный полк ночью поднят с квартир, сейчас митингует:

– Куды посылают? На Эзель? А я не хочу! Ежели революция, так я понимаю – свободы много…

По теплушкам воровато шныряют типы с бутылями, в которых фиолетово светится райская ханжа. Пьяные солдаты вышибают офицеров из вагонов, сами занимают купе. Офицеры же, затюканные до последней степени, размещаются в теплушках. Колеса крутятся. На прощание по окнам Ревеля солдаты рассыпают пули:

– Прощай, Ревелёк! Нас убивать повезли…

Попутно разграбили станцию Шлосс-Лоде. Очевидец сообщает, как было: «Озверение дошло до того, что куриц даже не резали, а разрывали да части руками, свиней не кололи, а исполосовывали штыками». Про мебель и говорить не приходится: крушили все подряд страшными гранатами системы Новицкого.

Напрасно сознательные призывали буянов:

– Товарищи! Имейте же совесть наконец…

– А у них совесть имеется, чтобы нас убивать?

– У кого – у них, ты подумал?

– А вот у этих, которые нас посылают…