Читаем Монтаньяры полностью

В Париже одно место стало притягивать Дантона как магнит. В десяти минутах от Дворца правосудия находилось кафе «Парнас». Название звучное и романтичное. В Греции так называлась знаменитая гора, которая в древности служила местом поклонения богу радости и вина Дионису, затем — покровителю искусств Аполлону, обитавшему на горе с музами. Здесь был также Дельфийский оракул, открывавший тайны будущего. Божественное вдохновение на Парнасе осеняло поэтов. Основные клиенты кафе — люди судейские, трезвомыслящие, посещавшие его в основном из-за близости к месту их постоянного пребывания, видимо, сочли название заведения слишком претенциозным и называли его просто кафе «д'Эколь» (кафе Школы), поскольку оно находилось на набережной Школы (сейчас набережная Лувра). Из окон кафе виднелась Сена, Новый мост (самый старый и знаменитый из мостов Парижа), конная статуя Генриха IV, установленная на нем, башни Дворца правосудия.

В это кафе и зашел однажды вечером в 1784 году Жорж Дантон. Ему было тогда 25 лет, но из-за высокого роста и могучего телосложения он выглядел лет на 30–35. К тому же обезображенное шрамами крупное лицо тоже не молодило его. Одет он был прилично, но без всякого шика. Буржуазный синий длиннополый кафтан с двумя рядами пуговиц, жилет с вертикальными красными полосами, серые кюлоты, белые чулки, скромный галстук без кружев, парик на голове без пудры — вот его одежда, типичная для мелкого судейского клерка или начинающего адвоката. Он поздоровался с двумя знакомыми, и хозяин, Франсуа-Жером Шарпантье, сразу решил, что новичок из судейских. С тех пор он стал часто заходить в кафе, где вкусно и недорого кормили, где можно было встретить знакомых, провести деловую встречу, отдохнуть за стаканом вина или чашкой кофе. Постепенно он стал завсегдатаем уютного и удобного ресторанчика.

Вскоре он познакомился с хозяином и с хозяйкой, красивой, приветливой и элегантной мадам Шарпантье, которая вела кассу и рассчитывалась с клиентами. Как будто сошедшая с картины итальянского художника, она действительно была итальянкой, в девичестве Анжеликой Сольдини. Вот тут-то Дантону и пригодилось знание итальянского языка, чем он совершенно очаровал хозяйку. Она любит стихи, а Дантон со своей феноменальной памятью знает наизусть множество стихов Тассо, Ариосто, Данте… Он охотно рассказывает о себе, объясняет историю своих многочисленных шрамов, забавные перипетии своего детства. Его могучий голос вместе с талантом увлекательного рассказчика делают кафе, где всегда было так тихо, веселым местом. Посетители собираются вокруг него и с восхищением слушают неистощимого и веселого краснобая. «Из него выйдет оратор… или плохой актер», — предсказал однажды один из постоянных клиентов кафе «Парнас».

Послушать его разглагольствования приходили все члены семьи Шарпантье, включая и младшее поколение. Старший сын Виктор со своей женой, талантливой художницей (она сделает потом прекрасный портрет Дантона), младший Антуан-Франсуа, изучавший юриспруденцию, чтобы стать нотариусом. Потом появилась и дочь Антуанетта-Габриель, недавно вышедшая из монастырского пансиона. Здесь-то Дантон и был поражен в самое сердце. Высокая, полноватая, спокойная девушка двигалась и вообще вела себя с поразившей его грацией. Все клиенты любовались ею. На портрете Давида у нее круглое лицо, темные серьезные глаза, красивый рот, полные щеки. На голове скромный буржуазный чепчик. Дантон сразу почувствовал, что это его счастье, что дело слишком серьезно, чтобы пускаться в легкомысленное ухаживание. И он начал осторожную, неторопливую, но непоколебимо упорную осаду крепости… С тех пор, как Габриель, помогая матери руководить заведением, находилась в кафе «Парнас» постоянно, Дантон каждый день заходит в полдень, а затем вновь является вечером. Добродетельная, чистая девушка из буржуазной демократической среды, видимо, соответствовала его идеалу, его душе мелкого буржуа, озабоченного мечтой о создании прочной семьи. Не хотел ли он приобрести добродетельную, благопристойную, морально твердую подругу, чтобы подкрепить собственную беззаботность, граничащую с нравственным легкомыслием и цинизмом?

Габриель, конечно, скоро догадалась о замыслах громогласного ухажера. Вначале ей, как и многим другим, его лицо, словно вырубленное топором, к тому же обезображенное шрамами, казалось страшноватым. Но такое впечатление он производил, пока молчал. Стоило ему заговорить, и все преображалось. Ум, искрящийся в глазах, остроумная речь, модулирующий голос, ощущение искренности, внушаемое им, делали его почти прекрасным. Потребовалось не так уж много времени, чтобы Габриель ощутила зарождение ответного и столь же сильного чувства. Друг детства Дантона Сент-Альбен, который близко наблюдал всю эту любовную историю, напишет в своих мемуарах: «Она восхищалась его острым умом, его очень пылкой душой, его сильным и грозным голосом, который казался ей сладостным».