Читаем Молот и крест полностью

– Не зря нет в армии ни одного жреца Отина и вообще в Пути их несколько. Если это его сын, мы должны знать. А может, он вовсе не его сын. Есть и другие боги, кроме Всеобщего отца, которые спускаются в наш мир.

Торвин многозначительно взглянул на трещащий слева от себя костер.

– Итак: позвольте мне сделать то, что давно нужно было сделать. Поехать к его матери и расспросить ее. Мы знаем, в какой она деревне. Отсюда не больше двадцати миль. Если она еще там, я расспрошу ее. И если ответ ее не таков, как мы ждем, нужно будет избавиться от него, пока он не принес нам еще больших бед. Вспомните предупреждение Виглейка!

Вслед за словами Торвина наступило долгое молчание. Нарушил его Фарман, жрец Фрея.

– Я помню предупреждение Виглейка, Торвин. И тоже боюсь предательства Отина. Но я прошу вас подумать, что, может, Отин и его последователи здесь не без причины. Они удерживают вдали от нас нечто худшее.

И он тоже задумчиво взглянул на костер Локи.

– Как ты знаешь, я видел твоего бывшего подмастерье в Ином Мире, он стоял там на месте кузнеца Волунда. Но я видел и многое другое в том мире. И должен вам сказать, что недалеко от нас находится некто, гораздо более опасный, чем твой подмастерье, – порождение самого Фенриса, внука Локи. Если бы ты видел его в Ином Мире, ты никогда не смешал бы Отина и Локи, не принял бы одного за другого.

– Хорошо, – ответил Торвин. – Но прошу тебя, Фарман, подумай вот о чем. Если в том мире идет война между двумя силами, богами и гигантами, во главе одних Отин, во главе других Локи, как часто мы даже в своем мире видим: по мере того как продолжается война, одна сторона начинает напоминать другую?

Медленно все закивали, в конце концов даже Гейрульф, даже Фарман.

– Решено, – сказал Фарман. – Поезжай в Эмнет. Найди мать парня и спроси у нее, чей он сын.

Впервые заговорил Ингульф, целитель, жрец Идунн:

– Доброе дело, Торвин, и может принести добро. Когда поедешь, захвати с собой английскую девушку Годиву. Она уже поняла то же, что и мы. Она знает, что он освободил ее не из любви. Только чтобы использовать ее как приманку. Нехорошо никому знать о себе такое.

* * *

Шеф смутно слышал, после судорог и охватившей его страшной слабости, что предводители армии спорят о чем-то. В какой-то момент Альфред пригрозил сразиться с Брандом, тот отбросил эту угрозу, как большой пес отбрасывает щенка. Помнил, как страстно просил о чем-то Торвин, о какой-то экспедиции или поездке. Но большую часть дня он только чувствовал поднимающие его руки, попытки заставить его пить, руки, которые держат его вслед за этими попытками во время приступов рвоты. Иногда это руки Ингульфа. Потом Годивы. Но не руки Хунда. Шеф краешком сознания понимает, что Хунд боится подойти к нему, боится увидеть, что наделал, и потерять веру в свои лекарские способности. Но теперь, с приближением темноты, Шеф почувствовал себя лучше, он устал, его клонило ко сну. А проснется он готовым к действиям.

Но сначала сон. В нем тошнотворный привкус напитка Хунда – привкус разложения и плесени.

* * *

Он в расщелине, в горном дефиле, в темноте. Медленно поднимается вперед, не способный увидеть дальше нескольких футов. Ущелье освещено только слабым небесным светом, вверху на высоте во много ярдов над головой видны его рваные края. Шеф движется с крайней осторожностью. Нельзя споткнуться, пошевелить камень. Иначе что-то набросится на него. Нечто такое, с чем не справится ни один человек.

В руке он держит меч, слабо сверкающий в звездном свете. Что-то есть в этом мече – своя собственная воля, яростное стремление. Меч уже убил своего создателя и хозяина и с радостью сделает это снова, хотя сейчас он его хозяин. Меч тянет его за руку и время от времени слабо позвякивает, как будто ударяется о камень. Но, кажется, он тоже знает о необходимости таиться. Звук не слышен никому, кроме него самого. К тому же его заглушает шум воды, текущей по дну ущелья. Меч стремится убивать и готов сохранять тишину, пока не получит такую возможность.

Двигаясь по ущелью, Шеф, как и в предыдущих снах, понимает, кто он сейчас. На этот раз он невероятно широк в плечах и груди, руки у него такие толстые, что бугрятся по краям золотых браслетов. Вес браслетов потащил бы вниз руку любого человека. Он их не замечает.

Но этот человек, он, Шеф, испуган. Дыхание у него неровное, но не от подъема, а от страха. В животе ощущение пустоты и холода. Это особенно пугает этого человека, понимает Шеф, потому что никогда в жизни он не испытывал такого чувства. Он не понимает его, не может даже назвать. Оно его тревожит, но не действует на него: этот человек не знает, что можно повернуться спиной к делу, которое начал. Он никогда не поступал так раньше: и не сделает до дня своей смерти. Теперь он поднимается рядом с ручьем, держит в руке меч, выбирает позицию, в которой осуществит задуманное, хотя сердце его переворачивается при мысли о том, лицом к чему ему предстоит встать.

Не лицом. Даже этот человек, Сигурт Сигмундсон, чье имя будет славно до конца мира, знает, что не может встать лицом к тому, что должен убить.