Гарцев вернулся. Увидев Михея с женой в саду, сел поодаль. Над садом опрокинулся зеленый ковш Большой Медведицы. Сидели на лавочке у родничка, что бил светлыми минеральными ключами. Тихо вспоминали жизнь. Вода шумела по-иному — глохла в ветвях поваленных танком деревьев.

— Всем время нашел на беседу, — говорит Ульяна, — а со мной лет двадцать так не сидел.

— Виноват, мать, правду говоришь. Как на вокзале диспетчером пробыл одни поезда отправлял, другие поджидал, сам ни на каком не уехал, и с тобой был как в разлуке, прожила ты вороной на плетне.

— Ты меня прости, отец, — просит она его.

— И ты меня…

Она обняла его ноги, беззвучно затряслась в плаче. Выступили слезы и у Михея — старость не радость. Но он слез никогда не показывал. И душой остался чистым.

Ульяна просит:

— Надень хоть теперь кольцо обручальное — двадцать лет ношу на своем пальце.

— Не надену.

Синяя августовская ночь. Шумит вода. Мерещатся в ней спины крокодильи.

ОПЕРАЦИЯ «УКРАИНА»

Немецкий комендант, наряду с приказами о сдаче холодного и огнестрельного оружия, о часах хождения но улицам, с призывами записываться в германскую армию, объявил: лицам еврейской национальности зарегистрироваться в военной полиции и нашить на одежду «шестиугольную звезду царя Давида, дабы жида было видно издали». Испуганные евреи подняли головы, ободрились — регистрация, значит, еще не смерть, как на Украине. Они не знали, что начавшаяся регистрацией операция как раз называлась «Украина» — на этот раз просто, без р о м а н т и з м а, применяемого на Украине, в Белоруссии, где подобные операции именовались по-немецки в о з в ы ш е н н о: «Синий туман», «Лесные сны», «Тихое утро», «Фиалки», как еще раньше в самой Германии были «Кристальная ночь», «Ночь длинных ножей» — последнее без особой драпировки.

На чердаке у Бочаровых нашли еврейских детей — и Бочаровых увели, несмотря на «политику дружбы». Ивановы прятали еврейскую семью — Ивановых забрали, а евреев отпустили с миром, наказав лишь нашить звезду и зарегистрироваться. Вскоре прибыли «С и о н с к и е п р о т о к о л ы», отпечатанные в Риге. Смысл протоколов сионских мудрецов — евреи намерены поработить мир. Это помимо вины Голгофы. Книжки раздавались населению бесплатно.

День пришел неожиданно быстро. Сотни машин полевой полиции остановились у квартир евреев в один час. Разрешили брать любое количество багажа — это успокаивало: мертвым багаж не нужен. Указывали: взять запас еды — значит, везут в лагерь.

Мария Есаулова помогала собраться давним, еще по детству, друзьям. Гулянские жили неподалеку от Невзоровых. В свободное время прислуга играла с детьми Якова Львовича, зубного врача. Дети тоже стали зубными врачами. Когда Петька Глотов избил после свадьбы Марию, Гулянские долго ее лечили. В благодарность Мария помогала им по дому — мыла, стирала, иногда забегала на чашку чая или в дурака сыграть. В голодные годы они не раз помогали ей хлебом и платьем.

Когда вещи были увязаны, уложен инструмент стоматолога, зашит в одежду припой для золота и нержавеющей стали, Мария записала фронтовые адреса детей Гулянских. Пышная, с красной медью волос Рахиль Абрамовна сняла с себя кольца, серьги и цепь:

— Возьми, Маруся, на память о нас.

Мария подержала в руках золотые и бриллиантовые украшения и вернула:

— Что ты, Хилечка, береги — может, откупиться придется.

— Нет, — сказал муж Сергей Яковлевич. — Этот перстень обязательно возьми, ему пять тысяч лет, копия печати Соломона. Если встретимся, мы выкупим его у тебя. Пока он цел, нам ничто не угрожает.

Мария надела на палец перстень-печать.

— Зачем ты обманываешь, Сережа, — сказала Рахиль Абрамовна. — Ты никогда не говорил, что это талисман и что ты веришь в него.

— Теперь сказал. Должен человек даже проклятого племени иметь надежду и утешать себя. Вот и Эсхил писал об этом. — Он посмотрел на богатую, в три стены, библиотеку. — Давай считать, что наша жизнь в этой алмазной капле. Мы ведь встретимся, Маруся?

— А как же! Непременно!

— Ну, какие мы евреи? — спрашивала Рахиль Абрамовна. — Мы не держим субботу, я никогда не была в синагоге, не знаю еврейского языка, мой дед был русским купцом первой гильдии. Что же это будет?

— Евреи, Хилечка, евреи, — говорит муж. — Я и в синагоге бывал, и язык знаю, и обрезан, как надо.

Мария утешала друзей.

Зарычал мотор машины — остановилась у дома. Вот и все. Полвека назад отец Сергея облюбовал станицу на жительство. Теперь его детей увозят отсюда. А книги, старинная мебель, зубоврачебные машины, ковры, посуда остаются — кто-то будет здесь новый хозяин.

По русскому обычаю все трое присели перед дорогой. И женщины разрыдались. А тут еще в комнату вошла кошка, любимица, мяукая, как на пепелище. Мария хотела проводить Гулянских дальше, но немец молча оттолкнул ее прикладом. Она побежала на станцию.

Евреев грузили на открытые платформы.