Столовая оказалась каким-то закутом в квартире на втором этаже. Здесь можно было достать рубленые котлеты с картошкой и серый хлеб. Меланхолический хозяин, с носом удивительной формы и печальными черными глазами, подавая еду, спросил:

— Ситру надо?

— Надо! — решительно сказал Николай Владимирович.

Хозяин поставил на стол бутылку, наполненную мутноватой жидкостью. Это был, по-видимому, разбавленный спирт-сырец. Больше чем по полстакана выпить его было невозможно. Впрочем, через несколько минут хозяин забрал бутылку, сказав:

— Народ разный заходит, долго держать на столе нельзя…

Покончив с едой, Николай Владимирович откинулся на спинку стула…

— Так ты в Туркестан едешь? Так… А я на Кавказ… Люди — как листья, крутит ветер — столкнутся и опять разлетятся в разные стороны… Еще год — два, все успокоится, каждый осядет на своем месте… Ты Валериана Владимировича знаешь?

— Нет, только понаслышке.

Действительно, я знал о В. В. Куйбышеве, что он был комиссаром нескольких армий, Южной группы войск Восточного фронта, затем членом Реввоенсовета армии, оборонявшей Астрахань, и, наконец, членом Реввоенсовета Туркестанского фронта. Но лично его я никогда не видел. Отец Валериана и Николая Куйбышевых был подполковником и предназначал своих сыновей для военной службы. Но Валериан, окончив Омский кадетский корпус, поступил в военно-медицинскую академию, откуда за революционную деятельность (в партии он состоял с 1904 года) был исключен, а Николай пошел на военную службу и, кажется, к моменту Октябрьской революции командовал батальоном.

— Вот что, — сказал Николай Владимирович, — в Ташкенте встретишь брата, передай ему поклон. Он сейчас полномочный представитель при революционном Бухарском правительстве…

Мы вышли на улицу. Редкие фонари освещали грязные тротуары, забитые досками витрины магазинов, пустынный Петровский бульвар и одиноких прохожих.

На углу Николай Владимирович остановился.

— Тебе куда?

— На Тверскую, к Триумфальной площади…

— А мне к Театральной… Ну, прощай, может быть, скоро увидимся…

Увиделись мы не очень скоро — через восемь лет.

В купе мягкого вагона, куда места выдавались по броне, к моему удивлению, я увидел элегантного мужчину восточного типа, лет пятидесяти, с подстриженными усами.

Он задумчиво смотрел в окно, покуривая сигарету «Вестминстер». Поезд тронулся. Пассажир зевнул, вынул из кармана английскую газету «Пионер», издававшуюся в Индии, и стал читать.

Я тихо сказал сопровождавшему меня товарищу, чтобы он следил за чемоданами, и вышел к проводникам вагона.

В служебном купе сидели два проводника в истрепанной форменной одежде и, посыпая куски серого хлеба солью, пили морковный чай из жестяных кружек.

— Кто посадил пассажира в мое купе?

Один из проводников повернул ко мне усталое, небритое лицо:

— По броне. Никаких других мест нет. В коридоре сидят…

В те времена в «спецвагонах» ездили или по воинским литерам или по билетам с посадочным талоном, подписанным комендантом вокзала, с указанием фамилии пассажира.

— Где броня?

В посадочном талоне было указано: «Г-нин Бедри-бей».

Это мне ничего не говорило. Основание, в силу которого господин Бедри-бей ехал в вагоне, вероятно, осталось у коменданта. Я вернулся в купе. Бедри-бей кончил читать газету, вынул английский кожаный поставец, в котором были столовый прибор, салфетка, разная снедь, бутылка виски и рюмки. Накрыв столик, он жестом пригласил меня и моего спутника присоединиться к нему:

— Кушать… кушать! — повторял он.

Мы отказались.

Тогда Бедри-бей заговорил по-немецки, потом по-французски.

Несмотря на внешнее радушие, он не внушал мне доверия. Я всматривался в его помятое лицо, мешки под глазами, оловянные глаза. Каждая профессия накладывает на человека свой отпечаток. Мне уже приходилось сталкиваться с людьми подобного типа.

Неожиданно я спросил его по-французски, кто он такой и куда едет.

Бедри-бей от удивления открыл рот.

— О, вы очень хорошо говорите по-французски…

— Относительно…

Выяснилось, что Бедри-бей возвращается в Кабул, к Джемаль-паше, в то время генерал-инспектору афганской армии. Немного погодя он сообщил, что при султане Вахидеддине был начальником полиции в Константинополе.

После поражения Турции в первой мировой войне младотурецкий режим рухнул, как подрубленное дерево. Теперь отдельные листья этого дерева носились по миру. «Великая тройка» — Талаат-паша, Джемаль-паша и Энвер-паша — бежали в разные стороны. Талаат — в Берлин, Джемаль уехал в Афганистан, а Энвер просил Советское правительство предоставить ему убежище. Отблагодарил же он его за это тем, что впоследствии поднял контрреволюционное восстание в Бухаре.

То, что рассказывал Бедри-бей, не представляло никакого интереса. Он был, как говорят на Востоке, «человеком, пользующимся чужим жилищем». Но зато он мог быть источником информации для других. Поэтому, как только освободились места в другом купе, мы перешли туда.

Впоследствии в Афганистане я слышал, что Бедри-бея однажды нашли в Кабуле мертвым. Кто-то убил его, заподозрив в нем английского шпиона.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

В ТУРКЕСТАНЕ

ТАШКЕНТ