Утром красноармейские цепи скрытно подошли с двух сторон к деревне, занятой штабом Мамонтова и передовыми полками. Из-за рощи начала пристрелку советская батарея. Пехотинцы, залегая в седом ивняке у ручья, прошивали встряхнувшийся лагерь белых винтовочным и пулеметным огнем. А по росистому жнивью шифокого поля, играя светлыми клинками, неслась прямо на штаб кавалерийская лава.

Мамонтов приказал сотням, стоявшим в глубокой балке перед деревней, готовиться к атаке и сам поднялся в седло. Не успел он подобрать поводья, как галопом подлетел старший адъютант есаул Рогинский.

— Ваше превосходительство, казаки уходят на Дон!

— Что-о? — генерал повернулся в седле так прытко, словно намеревался выполнить один из трудных номеров высшей верховой езды. — Повторите, что вы сказали, негодяй!

— Казаки из дивизии генерала Толкушкина двинулись на юг!

Волчьи глаза Мамонтова горели испепеляющей лютостью. Он вынул из ножен дорогой клинок и, наезжая на Рогинского, бешено зарычал:

— Остановить!!

Глава сороковая

— Сколько кавалерии! Вся деревня забита лошадьми и пулеметами! Откуда у Мамонтова такая сила а» шептал Николка, трогая в темноте рукав гимнастерки Бачурина.

— От сырости… Прикуси язык! — Бачурин осторожно высунул голову из ржаной копны. — Сказано тебе: у разведчика должны работать глаза и уши!

Начинало светать. В предутренней синеве четко проступали очертания крестьянских изб, садов, огородов. Из деревни доносился петушиный крик и ржание донских скакунов, просившихся на водопой. Плескалась рыба в затоне мельничного ручья. Глинистая балка наливалась, как вешним потоком, сырыми туманами.

Бачурин уточнял места обнаруженных ночью пулеметов, сектор обстрела и заносил в блокнот. Выполняя задание Терехова, он облазил с Николкой подступы к селению и даже побывал в расположении белых. Из подслушанных разговоров между казаками Бачурин извлекал сведения о настроении в корпусе Мамонтова, о дисциплине, о ближайших целях белых,

— Вот что, — приглушенно сказал Бачурин, отрывая исписанный листок, — скачи с донесением!

— А ты?

— Посижу еще. Вернешься из штаба, жди меня возле коней.

Николка отполз от копны в низину и побежал к черневшей неподалеку роще. Отвязав чалого меринка, паренек вывел его из зарослей ольхача, прыгнул в седло и поскакал. Он радостно подставлял ветру возбужденное лицо. После трудной ночи, когда сердце замирало от звука чужих шагов и речи станичников, наступавшее утро казалось особенно свежим и легким. Все опасения и страхи остались позади, о них ведь никто не узнает.

Штаб заградительного отряда стоял за рощей, в поселке. Издали Николка увидал группу всадников у крыльца. Один — в черной бурке и кубанской папахе с красным верхом — передал ординарцу серого в яблоках коня и скрылся за дверью,

«Безбородко!» — узнал Николка.

Он слышал о прибытии на фронт московских курсантов под командой Безбородко и теперь догадывался, что конники готовят совместно с пехотой удар по врагу. Это было ново, мальчишке не приходилось видеть боев с участием красных кавалеристов.

Николка вбежал в штаб и, стараясь подражать взрослым солдатам, отдал честь.

— …Донесение начальника конной разведки, — начал он припасенную в дороге фразу.

— Давай скорей, — перебил Терехов, строго, точно опасаясь какой-нибудь шалости паренька, и взял из его рук записку Бачурина.

Безбородко склонился над столом, рассматривая топографическую карту. Он не заметил смущения Николки, который вышел с обидой на Терехова за его бесцеремонную поспешность. Длинные усы кубанца почти касались условных обозначений на бумаге.

— Ну, яки новости? — спросил Безбородко, не поднимая головы и, тем не менее, следя за Тереховым, читавшим донесение.

— Казаки генерала Мамонтова самовольно уходят домой…

— Добре!

— Но это хоть и важно, а не главное. Все равно колотить придется тех, что остались перед нами, — усмехнулся Терехов. — Здесь у Мамонтова штаб и основные силы. Кавалерия стоит вдоль деревни, рядом с глубокой балкой, где она может укрыться от артиллерийского огня и сосредоточиться для атаки. Большинство пулеметов — на тачанках, два установлены над ручьем в открытых окопах, замаскированных корягами.

Безбородко поднялся и оправил на себе оружие, словно примериваясь к позиции врага.

— Трошки мешают нам те пулеметы, друже! Не миновать шкоды… Но ты ховайся в гаю и жди мене с поля. Чуешь? Зараз атакуем! Я поведу конников низочком аж до той балки и покажусь куркулям тилько на кинжальной дистанции. Дывись… — и он стал показывать на карте, как ударом с двух сторон сковать белых.

А тем временем Бачурин, наблюдая из ржаных снопов за казачьими сотнями, тоже думал о предстоящем наступлении. Он вспомнил походы и сражения мировой войны, и ему хотелось сделать такое, отчего сложность и трудность операции получили бы неожиданный исход.

Небо все выше поднимало светлеющую синеву, все прозрачней и торжественней становился восток, одевая в искристый пурпур рождающееся солнце. Бодрым гомоном пробуждался мир пернатых в дозревающей пшенице, что желтела за скошенным клином ржи.